Как мы предали Родину-Мать

***** 14 *****

Проснулись мы под визг циркулярки. Модернизация лагеря продолжалась. В туалете отключили воду, и зубы чистили минералкой. С немытыми тарелками встали в очередь за гуманитарной пищей. Пища была той же, что и в Дембаке. Только вместо целого яблока каждому беженцу выдавали половинку. Перед нами стояло многодетное семейство с Волыни. Позади нас — шумная группа сенегальцев в пляжных трусах. На них морщились наши ингуши. На Кавказе кушать в трусах не принято. Сенегальцы расселись и стали делить паштет. Это напоминало праздник удачной охоты в джунглях. Столовая наполнилась невообразимым гвалтом.

— Вотс зе проблем? А? — закричал на них Муса. — Вотс зе проблем, я сказал!

Негры разом притихли и молча склонились над тарелками. Они с испугом поглядывали на щупленького Мусу. Сразу стало ясно, кто вожак в этой стае. Муса, чтобы закрепить успех по методу дедушки Дурова, молча передал четыре свиных паштета на африканский столик. Мусульмане все равно не едят свинину.

В столовую зашла бодрая белокурая старушка. Шарахнулась от африканцев, метнулась от ингушей и приземлилась за наш столик.

— А вы вчера приехали? Где-то я вас видела. — Она подозрительно щурилась на нас. — Откуда вы?

— Из Москвы.

Вопросы сыпались из нее, как из худого мешка. Мы же только узнали, что старушку зовут Эльза. Что она казахская немка из Санкт-Петербурга. Что здесь она месяц. Что вчера ей предъявили негатив (отказ в предоставлении статуса беженца. — Авт.). И что сегодня она подаст апелляцию и будет здесь жить до победного конца. То есть до самой смерти.

— Где-то я вас видела. Причем вдвоем! — продолжала гнуть свое Эльза. — А вы не журналисты?

От такого гнусного предположения волосы на нашей голове зашевелились.

Ха-ха-ха! — засмеялись мы оба неестественным смешком. — Мы артисты. Он Кобзон, а я Лещенко. — Мы стали заметать следы. Какое счастье, что ингуши покинули столовую, а сенегальцы не учили русский в школе.

— Да нет! Я ваши рожи в газете видела, двадцать лет «Комсомолку» выписываю! Что, про лагерь писать будете? — упиваясь своей проницательностью, выпалила она.

Это был первый наш читатель, которого нам хотелось прибить. Причем немедленно! Наша операция была на грани провала. С таким трудом добытая репутация беженца рушилась на глазах. Да и ингуши неправильно поймут. Открыли нам страшную тайну своего криминального бизнеса, а мы? Прирежут! К тому же если иммиграционные власти узнают, что мы сообщили о себе заведомо неправильные сведения, то не миновать нам тюрьмы и депортации. Надо было рвать когти!

Мы стремглав бросились к себе в комнату. Побросали в рюкзаки еще мокрые носки. И стали эвакуироваться.

— Давай напоследок сфотографируемся с неграми в столовой. — Снегирев даже в этой критической обстановке думал, как бы получше оформить наш материал, и достал «дешевенькую» мыльницу. Сенегальцы еще делили паштет. Только сверкнула вспышка, в обеденный зал влетела Эльза.

— Ага! — торжествующе закричала она. — Я же говорила, что это журналисты! Товарищи, прячьте лица! Они в газету снимки пошлют! А вы же политические, — обращалась она к неграм. Негры, ничего не понимая, смотрели на разбушевавшуюся старушенцию, забыв на миг о паштете. Мы воспользовались мгновением и улизнули за дверь. На проходной нас ждал Муса:

— Куда это вы с рюкзаками?

— Да гулять. Продуктов купим. Водки.

— Водки — это хорошо. Идите!

Он еще не был в курсе о скандале в столовой.

Мы неслись по улице, словно за нами гналась стая бродячих, голодных, бешеных ротвейлеров. Только вскочив в первый попавшийся автобус, мы отдышались. Нам было все равно, куда ехать, лишь бы подальше от этого беженского рая.

***** 15 *****

Мы уныло брели по варшавским улицам. Нас уже не радовали чистота и порядок вокруг: никто не пил на улицах пива из горла, никто не бросал окурки и не переходил улицу на красный свет. Хотелось плюнуть на вылизанный тротуар и громко заругаться могучим русским матом.

Куда нам теперь? В лагерь возвращаться нельзя — зарежут ингуши. В гостиницу без паспортов не пустят. В гости нас никто не приглашает.

— Айда в офис по беженцам! Заберем наши паспорта к чертовой матери и поедем домой. Мы еще успеем на поезд, — предложил я.

— Ну эту свободу на фиг! — согласился Снегирев.

И два беженца, весело мурлыкая под нос «Калинку-малинку», пошли возвращаться на Родину.

За три дня в наше отсутствие в приемной ничего не изменилось. Такие же бородатые лица, чеченки с грудными детьми, робкая кучка парней из Буркина-Фасо. Только теперь нам с ними было не по пути. Пробившись к окошку, мы втиснули свои документы и разом закричали:

— Хотим сделать «стоп» за свой счет!

На местном жаргоне это обозначает приостановку процедуры признания тебя беженцем. Как нам рассказывали в лагере, после такого заявления власти с радостью избавляются от лишнего рта, отдают паспорт и легким дружеским пинком направляют тебя на вокзал. Правда, обратный билет надо покупать за свой счет. Но мы готовы были пойти и на это.

Польский чиновник внимательно полистал наши паспорта беженцев и с удивлением сказал:

— Так вы же их только получили!

— Обстоятельства изменились. Сестра помирает! Лекарств просит!

— Добре! Пишите заявления. Через два месяца получите ответ.

От такой перспективы у нас отвисли челюсти. За два месяца мы здесь окончательно озвереем. Да и из газеты нас попрут за элементарные прогулы.

— Да она же умрет! — в отчаянии воскликнули мы. На глазах у нас выступили настоящие слезы. Во-первых, нас неудержимо рвало на Родину, во-вторых, нас тошнило от лагерной жизни и еще до боли было жалко мифическую сестру, которая могла скончаться без нашего участия.

— Эй, ты! Бездушная твоя голова! А ну вертай паспорта назад! — сорвался Снегирев.

На что поляк, порывшись в компьютере, безучастно ответил:

— Ваши документы на оформлении в министерстве. В любом случае надо ждать.

— Я пойду к Квасьневскому! Я устрою демонстрацию возле вашего рейхстага, — в волнении пообещал Мешков.

Толпа вокруг зашумела. Нас стали жалеть и подбадривать. Чеченцы даже стали стучать в окошко и заступаться за нас. То ли возможные беспорядки, то ли правильно названная фамилия президента Польши смягчили чиновника.

— Приходите завтра! — И захлопнул окошко перед нашим носом.

Сзади нас раздался заговорщицкий шепот:

— Я могу вам помочь…

***** 16 *****

Невысокий чеченец в норковой шапке и с багровым шрамом через всю щеку отозвал нас в сторонку.

— Они так просто не отдадут вам паспорта. Они сначала устроят проверку. А потом на границе с Россией вас встретит ФСБ. Допросы, то да се. Так просто не отделаетесь. Ведь вы теперь предатели Родины. Мой вам совет. Оставьте паспорта им на память, а я переведу вас через границу в Белоруссию. Есть окно. На электричках доберетесь домой. Там, в Москве, скажете, что паспорта потеряли. Я беру недорого — 100 евро с человека. Меня зовут Мурза. Можете спросить кого угодно — я не кидаю.

— Нам надо посоветоваться с родными. — Мы постарались оттянуть время, выскочили за угол и лихорадочно стали набирать по сотовому номер редакции.

В Москве срочно собрался консилиум из бывалых корреспондентов. На нас посыпались варианты отступления. Предлагали: уехать в маленький польский городок и написать заявление об утере паспорта. Они там выдадут справку, и с ней через российское консульство нас отправят домой. Вариант не канал. Наши отпечатки пальцев и фото теперь можно вытащить в любом уголке Европы. Финал — польская тюрьма и депортация. Можно еще просто прийти в наше консульство и рассказать все по-честному. Там должны что-то придумать. Но и здесь нас подстерегала засада. Во-первых, у нас не было журналистских удостоверений, а во-вторых, мы не имели права заниматься профессиональной деятельностью без аккредитации. Опять тюрьма, опять позор. Только в одном редакционный консилиум сходился: никаких нелегальных переходов! Белорусские пограничники стреляют не хуже российских.

***** 17 *****

Это только кажется, что в Евросоюзе нет границ. Есть, да еще какие! Граница между Польшей и Германией очень напоминает неприступные рубежи СССР. Сразу после объединения двух Германий немецкие пограничники окопались на Одере. Польша и другие бывшие соцстраны превратились в настоящую санитарную зону Евросоюза. Беженцев сюда пускают, а дальше — ни шагу без женевского паспорта.

Охранная зона тянется аж на сто километров от немецкой границы. Здесь полиция и пограничники особенно внимательны и подозрительны. Сама линия границы с немецкой стороны оборудована тревожной сигнализацией, секретами и контрольно-следовой полосой. Шансов перейти ее незаметно практически нет.

— Не слушайте Мурзу! — подошел к нам молодой парень в ветхой ветровочке и в кедах. Он озирался по сторонам и тоже говорил тихим голосом. — Никуда не переходите! Сто процентов — вас арестуют. Я три года назад уже таких послушал. Да! Меня перевезли в Германию, и только тогда я заплатил. И уже на следующий день оказался в немецкой тюрьме.

Наш новый советчик Артур из Молдавии только что вернулся из немецкой тюрьмы. Он нелегально переходил границу три раза. В первый раз Артур после удачного перехода шел по германскому автобану. Парнишка не знал, что автобаны только для машин. Его тут же задержали и дали два месяца немецкой тюрьмы, а потом снова вернули в Польшу. Во второй раз Артур был хитрее. Он целые сутки пробирался по лесам подальше от границы. Через 30 километров вышел к автобусной остановке. Сел на лавочку. 15 минут спустя возле него остановилась патрульная машина. Немецкие полицейские, ни слова не говоря, схватили его за ногу, посмотрели на подошву ботинка и тут же засунули в машину. Оказалось, Артур наследил на контрольно-следовой полосе. Дали семь месяцев тюрьмы — и снова в Польшу. Третий раз его вытащили из багажника немецкой легковушки и дали два года.

— В немецкой тюрьме очень даже неплохо. Там и камеры на двоих, и мясо дают, и телевизор, и спортзал, — рассказывал Артур. — Но вас-то, если поймают, вернут в Польшу. А местные тюрьмы такие же, как в России.

…Варшавский вокзал не лучшее место для ночевки. Лавочек там нет. Да и зала ожидания тоже — ведь поезда приходят и уходят точно по расписанию. И мы всю ночь согревались в вокзальных забегаловках и в подземных переходах. К нам подходили нищие за милостыней. Но, увидев наши паспорта беженца, сочувственно качали головой. За эту ночь нам открылась необыкновенно простая истина. Быть беженцем — это трагедия. Мы даже не представляли, во что вляпались. Мы здесь не нужны ни-ко-му! Хотелось броситься под поезд, но поезда в Польше по ночам не ходят.

На следующее утро, подавленные, мы приплелись в офис. Безучастно сунули наши беженские документы в окошко, не надеясь на избавление от этого кошмара.

К вечеру репродуктор неожиданно рявкнул:

— Снегирев, Росья!

И какая-то женщина вынесла Юре его паспорт. Он бережно взял документ, как драгоценность, как новорожденного. А Снегирев и был новорожденный! Новорожденный гражданин России. Он где-то расписался, а где, не видел сквозь наступившие слезы, отвечал на какие-то вопросы, которые теперь уже не имели никакого значения.

— А как же я? Мы ведь вместе! — жалобно взмолился Мешков.

— А ваших документов нет! — отчеканила женщина.

И Мешков медленно сполз по стенке.

***** 18 *****

Паспорт мне, спустя час, все же выдали. Но за этот час я еще больше поседел и похудел. Словно беглые пленники, мы помчались на вокзал. Мы боялись, что власти передумают, что обман вскроется, мы еще очень долго не увидим Россию. За это недолгое время, пока мы были беженцами, с нами произошли некоторые изменения. Мы готовы были дать любому в морду, кто хоть на секунду засомневается, что Россия — великая держава. Мы сполна искупили свое невольное предательство. Нас можно было выпускать на футбольное поле. Мы вдвоем разделали бы португальцев под орех, не говоря уж об итальянцах! Словом, мы обрели что-то новое, что было скрыто от нас в повседневности.

Билеты мы купили у польского проводника. Заперлись в тесном купе и не выходили из него до самой границы. Сердца бешено стучали, когда наши паспорта проверял польский пограничник. На наших визах стоял штамп «Аннулировано». Этот штамп всегда вызывает вопросы. Не избежали их и мы. Пограничник повертел в руках справки, где говорилось, что мы безуспешно пытались остаться на Западе.

— Все верно! Но эти справки русским не показывайте. А то будут проблемы. Скажете, что напились в баре, вас забрали в полицию и там поставили штамп. А больше ничего не помните.

Мы так и поступили. Засунули справки в помойное ведро, а когда в купе протиснулся огромный белорусский пограничник, виновато улыбнулись и пробормотали что-то про проклятую «Зубровку». Пограничник понимающе улыбнулся, поставил свой штамп и пожалел нас:

— Не видать вам теперь, ребята, Польши целых три месяца!

Наивный! И слава Богу!

…На перроне Белорусского вокзала мы почувствовали такое счастье, что готовы были расцеловать первого же носильщика. Но на площади нас поджидали два стража порядка.

— Уважаемый! Позвольте ваши документики! Э-э-э… да вы пьяны! Пройдемте!

Родина встречала своих героев…

***** 19 *****

Ура! Мы живы! Мы вновь дома! Родина! Редакция. Родные лица. Охранник. Валя Львова. Милкус. Баранец. Вадик Прокопенко. Таджичка моет туалет, кивает мне приветливо, как старому другу. Я когда-то, будучи в изрядно приподнятом настроении, успешно к ней приставал пару раз. Приемная вождей.

— Шеф у себя? – спросил я Анечку решительно.

— Да.

— Один?

— Один.

Я смело вхожу в кабинет. Ганелин оторвался от компьютера, и, кажется, обрадовался.

— О! Вернулся, предатель! Живой? Странно…

— Да вот… У меня к тебе дело.

— На, держи, магарыч вам с Юркой, — он достал из ящика стола бутылку виски. Никогда еще я не получал магарыч за командировку. Такое бывает раз в 100 лет.

— Я, как раз по этому поводу.

— По поводу виски? — на всякий случай спрашивает он.

— По поводу Юрки. Разлучи нас навек! Избавь меня от него.

— А что случилось? Он к тебе приставал?

— Если бы!

— Ты к нему приставал?

— Да нет. Просто у нас с ним постоянные разборки. Он кричит, обзывается, учит меня жить. Я никогда еще не жил в состоянии постоянного стресса…

— Но, ты же старый и мудрый конь. Не можешь разрулить?

— Сил моих больше нет.

— Позвольте, Саша, мне самому решать: кто, с кем будет работать?

— Можно случай расскажу?

— Давай!

— Зашли в пивную в Варшаве.

— Не сомневаюсь.

— Он говорит: сними бейсболку.

— Правильно говорит.

— Я говорю: почему?

— Неправильно спрашиваешь.

— Прокуренная пивная. Оплеванный пол. Все вокруг сидят в бейсболках, шляпах, касках, кипах, малахаях. Он говорит, если не снимешь бейсболку, я уйду!

— Ну, а что, ты не снял?

— Да все в пивной сидят в бейсболке.

— А он что?

— Мы, русские должны быть выше.

— Правильно, говорит.

— Ты это серьезно? Представь себя на моем месте! Мы – в Варшаве. Он встает и уходит! Но мы, на задании! Куда я должен идти? У него фотоаппарат. А я без всего. Мы что, по отдельности должны работать? Мои действия? Вот он ушел. А я? Я что должен делать? Вернуться в Москву?

— И что ты сделал?

— Я побежал, и догнал его.

— Пизды не дал?

— Нет.

— Вы, кстати, обещали мне польскую водку привезти.

— Мы ее купили. Но от отчаяния и радости выпили в поезде.

— Глупо. Возможно, она бы сейчас была бы главным аргументом…

— Я сказал: давай доделаем задание. Вернемся, я скажу Шефу, что бы я с тобой больше не работал.

— Бейсболку снял?

— Снял. Так до конца и не надевал.

— Молодец. Вот так, Саша. Работа наша — это еще и компромиссы. Надо иногда и уступать. Тем более – бейсболка! Снял бы и сказал: О! Юрка! Как ты прав! Ну, это смешно. Ты же взрослый мужик. Чувствуешь, бык прет на тебя, отойди, сделай шаг в сторону. Что? Не так? Где-то надо мудро уступать. Ты же старше его на 15 лет. А теперь слушай меня. Ты – не журналист! Ты — писатель. У тебя есть слово. Иногда даже смешное. У Юрки – факты. Юрка журналист. У него мышление стратегическое, строгое, журналистское. В результате, в вашем миксе, получается хороший продукт. Я так решил. Иди и работай. И не беспокой меня.

— Но, я когда-нибудь, убью, его.

— Буду крайне огорчен. Мы его с почестями похороним. А тебя с почестями в тюрьму отправим. Давай, Саша, вперед.

— А с Варсеговым нельзя меня отправлять?  С ним у меня гармония.

— Сопьетесь!

— А с Яськой? Или с Анечкой, секретаршей?

— Все! Иди, работай!

— А ишшо там, в московском отделе, одна такая есть….

— Иди, я сказал…

Неделю мы с Юркой писали материал. Писать вдвоем с Юркой – это мука, похлеще Дантова Ада. Не знаю, как писали Ильф и Петров, но мне такой тандем был не по вкусу. Мы сидим каждый за своим столом и вслух рассказываем о своих похождениях, по нескольку раз переделывая каждое предложение. Я бы написал это за пару дней с десятью перерывами на пиво.

— Когда я тебя писать научу! – восклицал Юрка с досадой, как будто я был недобросовестный ученик, а он мудрый наставник. А, между тем, мои рассказы были опубликованы во всех юмористических изданиях России, Израиля, Канады. У меня к тому времени вышли три книжки рассказов, роман и повесть.…. Обидно, быть учеником у этого заносчивого задаваки и выбражули.

После выхода материала на нас с Юркой свалилась Слава и почет. Мы ходили на разные ток-шоу, к Кире Прошутинской, к Лолите Милявской и еще к кому-то. А как-то раз позвонил начальник отдела милиции Белорусского вокзала.

— Вы сможете опознать тех милиционеров, которые вымогали у вас деньги? Я их построю на разводе, а вы придите и укажите! Мы их накажем по всей строгости закона. И скорее всего – уволим!

— Ага! Сейчас! Чтобы потом, моя квартира запылала неукротимым огнем? Они же – отомстят! Это же – оборотни… А вы просто посмотрите, кто дежурил 16 сентября!

— Ну, ладно…. Возможно, вы правы, – помолчав, произнес начальник отделения, пригревшего оборотня, — Кажется, я сам догадываюсь, кто это….

(Продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *