Как мы с Юркой с матершиной на Руси хотели покончить

Как-то раз в русском городе Белгороде приняли закон, о материальной ответственности за употребление ненормированной лексики на улицах, в парках и площадях. Дома можно тихонько, чтобы никто не слышал. И про себя тоже можно. А за громкие матерные слова – штраф!

Запретить русскому человеку ругаться матом — все равно, что отнять у певца голос, а у прыгуна толчковую ногу. При царях Михаиле Федоровиче и Алексее Михайловиче Романовых матерщинников наказывали розгами, но попытки искоренить мат на Руси закончились неудачей. Обозленный народ ругался пуще прежнего. В нашем Административном кодексе есть статья «мелкое хулиганство», включающая в себя ответственность за матерщину, но никто ею толком не пользовался. Если и штрафовали, то за нетрезвое состояние, сопровождаемое матерными комментариями.

И вот — свершилось! Белгородское руководство решило сделать невозможное: ликвидировать сквернословие как явление жизни в отдельно взятой области.
— Поезжайте в Белгород, поматеритесь немного. Вы сможете! Я верю в вас! – сказал нам с Юркой наш шеф Ганелин.
И мы сели в поезд и поехали. В пути за бутылкой водки придумали хитроумный сценарий нашей миссии.
Белгород встретил наш настороженной тишиной. Хмурые горожане, озираясь, шли по чистым улицам, не произнося ни единого матерного слова. Один из идеологов антиматерной акции — начальник Управления по делам молодежи администрации Белгородской области Павел Беспаленко. Его кабинет увешан устрашающими плакатами, прочитав которые, мы невольно содрогнулись от грядущей неотвратимой кары за вольное обращение с родной речью. «Если мальчик на заборе пишет слово на три буквы, знайте, взрослые и дети, скоро он умрет от клюквы!» Страшная судьба юного живописца навевала тревогу и тоску. Во рту ощущался вкус отравленной клюквы. Но дальше было еще страшнее: «Сегодня ты, матом ругаясь, идешь, а завтра от СПИДа и свинки умрешь!» А следующий лозунг был, очевидно, адресован Киркорову и группе «Ленинград» в полном составе: «Если ты стоишь на сцене, в микрофон ругаясь матом, вряд ли станешь ты артистом — будешь ты дегенератом!» Другой плакат рисовал зловещие перспективы начинающего матерщинника: «Сегодня — мат, а завтра — шприц, а послезавтра — террорист!» А от этого супруги Жолио-Кюри наверняка перевернулись бы в своих светящихся гробах: «Не ругайтесь, дети, матом! Нам нужен только мирный атом!» Эти слоганы прислали участники конкурса антиматного плаката. Скоро эти пророчества украсят улицы города.
Под конец нас добила мрачная фискальная перспектива: «Ну-ка, друг, за матерщину заплати-ка штраф с аршину!»
В шкафу у Беспаленко еще хранятся стопки антиматерных стикеров для распространения в общественном транспорте, магазинах и даже в местах общего пользования. Специальные наклейки-напоминания украсят меню ресторанов и кафе: «В нашем заведении матом не ругаются!» Тут подумал я: А если я нашел в супе кусок какашки? То как мне выразиться в этом случае?
Удрученные утопической картиной безматерного будущего России, мы вышли в народ.

Мат жил, жив и будет жить

Со стороны вокзала во двор дома номер 27 по улице Кирова зашли два гражданина с жуликоватыми выражениями лиц. Толстый и тонкий. Они расположились на детской площадке, достали огромную кружку. Забулькала прозрачная жидкость. Махнув жидкости из кружки, эти граждане вдруг стали махать руками и кричать. Обстановка накалялась с каждой минутой. Мат висел густым, черным, стилистическим облаком над детской площадкой. Хлопали форточки, шевелились занавески, мелькали испуганные старческие лица. Но милиция все не появлялась на месте преступления. Уровень Преступления уже зашкаливал.

Наконец во двор въехал милицейский «воронок». Из него не спеша вышли два милиционера. Один небольшой, а второй и вовсе маленький. Они окружили спорящих и некоторое время молча слушали бранившихся. А те даже в присутствии милиции не могли сдержать нецензурный поток.

— Я блятьтебе говорил фыварлдждл нахждлвждлэжждэжы!!!!!

— Самтыебаный ждлждлждл фварофжвожд!!!!

— Дапошел тынахуй эждэждвэфыфэжэ эдвлволыдэж!!!!

— Чего ругаетесь-то? — миролюбиво спросил небольшой милиционер.
— Да он, блятьпорлждыэжэждэынахуй… сорвал меня, с… из дома, на х… Поехали, б… на х… к бабе в этот е… Белгород. А сам, с… адрес потерял. П…! — пояснил толстый.
— Да я, б… тебе его отдал! — оправдывался тонкий. — Сам прое… его где-то. М… е…учий!
— Хватит вам ругаться-то, — мягко укорил маленький милиционер. — Предъявите-ка лучше документы.
В руки стражей порядка перекочевали паспорта.
— О! Москвичи! — радостно воскликнул сержант, словно встретил земляков. — Придется проехать в отделение. На вас поступил сигнал. (Это наш агент, девушка, Лена Мачина, фотокор Белгородской газеты «КП» позвонила в милицию по нашей просьбе!)
— Да ладно, командир, на месте разберемся, — сбавил обороты тонкий и полез в карман за мелочью.
— Да видал я на х… такие поездочки! — продолжал кипятиться толстый. — Хули мы такого сделали?
— Да вы матом ругаетесь, — смущенно напомнил сержант.
— Да мы ж мужики! А вы что, никогда не ругаетесь? — продолжал наседать тонкий.
— В форме — никогда! — поклялся сержант. — Так что пройдемте в машину, съездим в отделение. Там вас проверят. А может, и вашу девушку по базе данных найдем. И тут же вас отпустим, — продолжал уговаривать милиционер.

В конце концов москвичи согласились на безобидную и увлекательную поездку в «бобике» вместе с очаровательными милиционерами. Они с трудом протиснулись в узкое пространство шириной сантиметров в тридцать.
— Осторожно, тут ступенька! — легонько подсаживали их милиционеры.
— Стой! Кто-то нас фотографирует из окна, — изменившимся голосом прорычал сержант и кинулся к подъезду. (Это наша девушка-фотокор работала, словно разведчица Кэт)!)
Когда задняя дверь с лязгом захлопнулась и стало темно, тонкий тревожно зашептал толстому:
— Слышь, Юр, похоже, мы провалились…
Мы тщательно готовили эту операцию. Преодолевая отвращение, репетировали диалоги, украшая их последними достижениями матерной мысли. «Сцену» специально выбрали напротив окон наших знакомых, журналисток «КП». На кухне замаскировали под домохозяйку корреспондента «КП» в Белгороде Елену Мачину с цифровым фотоаппаратом. Она и должна была заснять операцию по захвату распоясавшихся матерщинников. На случай если жители дома решат линчевать нарушителей словесной экологии, неподалеку прогуливался хозяин квартиры со свирепым американским старффордширским терьером на поводке. Первый прокол случился на двадцатой минуте мата. Местные старушки никак не хотели звонить по «02». И тогда наша корреспондент сама из засады сделала это. Когда фотосессия была почти закончена, в творческом пылу Лена высунула в форточку объектив…
Тут ее и «срисовал» ушлый мент. Ровно через пять секунд он уже тарабанил в конспиративную квартиру. Лена проворно, как радистка Кэт, спрятала аппаратуру под собачий коврик — самое надежное место в квартире.
— Вы почему нас фотографируете?!! — сквозь цепочку спросил суровый страж.
— А мне родители фотоаппарат купили — вот и тренируюсь. А что, нельзя? — нашлась отважная корреспондент.
— Нет, можно, — согласился озадаченный сержант. — А где мама работает?
— А зачем вам?
— А просто так.
— А не скажу!
На этой невнятной ноте завершились опасные переговоры. Мы были спасены!

Если бы милицейский наряд узнал, кого они задержали, наверняка бы нас отпустили на все четыре стороны, легонько пожурив и даже не выписав штрафа. Так часто бывает с журналистами центральных газет. Опыт есть. Милиция редко допускает щелкоперов в недра своей творческой кухни. К тому же мы были до неприличия трезвы. В кружке и бутылке плескалась обыкновенная минералка! Мы остались бы на свободе, но не узнали бы самого главного…

Нас привели в участок. Там стояла огромная очередь, в основном из зарубежных, смуглых, разноязыких, гастербайтеров, нарушивших паспортно-визовый режим. Мы, матершинники были там единственными и неповторимыми. Стали оформлять наше преступление, составлять протокол. В это времяв помещение вошел встревоженный старичок. Он был взволнован, бледен лицом и тяжело дышал. Видимо долго бежал:

— Там…. Там… Там мертвый младенец в мусорном контейнере.

— Хорошо, — сказал дежурный, неизвестно, что имея в виду, — Посидите на лавочке. Мы сейчас оформим протокол, а потом с вами разберемся. Оформляли нас долго и мучительно. Мы продиктовали целую эпическую повесть, о том, как долго мы ехали из Москвы к подруге, и почему выражались нецензурной бранью, используя инвективные вокативы, от отчаяния и душевной боли. Мы заплатили за Слова огромный штраф – 500 рублей, пополнив казну Белгорода и список раскрытых преступлений белгородской милициии. А потом бдительные милиционеры приступили к допросу старичка. А в это время мусорная машина уже увезла контейнер с мертвым младенцем на мусорный полигон. Его так и не нашли….

 

ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ
1965 год
В США запатентованы подгузники «Памперс»
В Южном Вьетнаме высаживаются первые наземные войска США
Советский космонавт, 30-летний майор ВВС Алексей Архипович Леонов совершил первый в истории человечества выход в открытый космос.
Rolling Stones выпускают синглом песню Satisfaction
В СССР, ученик третьего класса, Александр Мешков совершает дерзкий побег из воронежской школы-интерната в сторону Турции. В стране объявлен план-перехват. Перехватывают беглеца на станции Лихая.
Писателю Михаилу Шолохову присуждена Нобелевская премия по литературе
Корпорация Sony представила первый домашний видеомагнитофон по цене $995 — CV-2000.
Пол Маккартни создал бессмертную песню Yesterday.
В Букингемском дворце участникам группы The Beatles вручаются ордена Британской империи «за выдающийся вклад в дело процветания Великобритании».

ВОРОНЕЖ. Ленинский проспект. Школа-интернат №4.

Страсть моя к путешествиям зародилась и стала потихоньку зреть в глубоком, вольном детстве, поскольку я с младых когтей был предоставлен себе в полной мере. В далеком сибирском поселке с говорящим названием Дальний, моя матушка не особо тяготилась присутствием меня в ее жизни. Она практически не имела времени заниматься мной. Она училась на заочном отделении Томского кульпросвет-училища, и много работала на благо общества, а я вынужден был познавать мир самостоятельно, за что я особо благодарен Богу. На меня никто не влиял. В деревне нашей не было ни яслей, ни детских садов и мы, юные жители Сибирской глубинки организовывали свой досуг самостоятельно. Мы не водили хороводы, не играли в ролевые игры. Никто не кричал нам: Море волнуется – Раз! Море волнуется – Два!» Что за хрень! Я, например, мужик возраста двух лет, был предоставлен себе и бродил по деревне, открывая для себя взрослый мир. Я забредал, например, в гараж, или на МТС, где мужики угощали меня кусочком сахара. Ходил по дворам, где люди кормили меня и говорили «Уси-пусеньки!» Матушка, вернувшись с работы, не обнаружив меня в доме, шла искать меня по деревне. Без всякой паники. И ей говорили: «Да, он только что приходил. Ушел в сторону магазина!» Особо беспокоиться было не о чем. Ну, гуляет по деревне двухлетний парень, ну и ничего страшного.

Когда мы переехали из сибирской глуши в цивилизованный мир Черноземья, в город Воронеж, я был отдан в учение в школу-интернат. И вот почему. У меня росли года. Я заканчивал детский сад. Он был такой, знаете, круглосуточный. Детей забирали только на выходной. Тогда выходной в стране победившего социализма был один-единственный, в воскресенье. И вот однажды наступил торжественный день 1 сентября. А моя матушка, работавшая тогда во Дворце Культуры, и пела в хоре оперного театра, забыла, что я достиг уже школьного возраста, и что пора меня забрать из садика и отдать на учение в школу. В детском саду прошел пафосный выпускной бал, где гордые выпускники, с портфелями и в новенькой школьной форме, прошли торжественным парадом по плацу.

В школу я пришел только через неделю после начала занятий, в коротких штанишках и в позорных чулках на подтяжках. Такая одежда была у малоимущих мальчиков в те времена. Чулки на подтяжках. Ужас! Какой-то Тоталитарный Социалистический Трансвестизм! Мама забыла купить мне форму. Или денег не было. Надо мной смеялись все мои одноклассники. Кто-то, дерзкий, даже дал мне обидного пендаля, щелбана и фофана. Я обиделся и на следующий день в школу не пошел. Я на следующий день не пошел. И вообще – забил! Вечерами, мама спрашивала меня:

— Ну, сынок, как там в школе?

— Очень хорошо, — говорил я, — Сегодня букву «Х», проходили… «Хомяк», «хорошо», ха-ха-ха», «хохол», «хлеб», «хухарик»….

Утром я собирался в школу, закидывал букварь в тряпичную сумку, старательно сшитую мамой из наволочки, а сам шел за сараи, где мы с другими беспризорными пацанами курили папиросы и сибаритствовали. Так, во лжи и неге, пролетели два месяца. И еще пролетели бы пять, если бы из школы не пришла училка, классная руководительница, и не сказала маме, что я учился всего лишь один день. Не самый лучший день в моей жизни. Вечером я по обыкновению стал повествовать с жаром маме о том, как славно я провел время в школе (я уже тогда был немного сочинителем, беллетристом) и схлопотал по губам. И отдала она меня в школу-интернат.

Шли годы, я матерел. И однажды, в третьем классе, я влюбился, страстно, безумно, безнадежно, безответно. Да ладно бы в ровесницу, так ведь нет: судьба злодейка подсунула мне для первой любви девочку на два класса старше меня, на две головы выше меня. Звали ее Люба. Фамилия у нее была индустриальная — Кранова. Я надеялся, что фамилия «Мешкова» ей больше подойдет, и стал оказывать ей всяческие знаки внимания. Записки писал ей с непристойными предложениями — дружить. В то время я так видел наше семейное счастье: мы садимся с ней за стол и едим вместе. Дело в том, что в нашей семье никогда никто вместе не садился кушать. Все ели, когда заблагорассудится. У нас и стола общего не было. Люба Кранова в мягкой форме отказалась менять фамилию, обосновав это тем, что я еще молод (хотя это не порок!) и ниже ее на голову! Как-то раз я передал для своей Принцессы через своего друга Леню Каменского презент – Новогодний подарок, пакет с конфетами и мандаринами, который раздавали нам воспитатели перед Новым годом. Мне редко доводилось в детстве пить ситро, есть конфеты, а тем более – мандарины. Но любовь для меня уже в те времена была выше жратвы и бухла.

— Она есть твои конфеты с Исраэлем Шварценбергером! – доложил мне мрачно, с некоторой завистью, Ленька, возвратясь с «задания». Я был взбешен! Кончать ее надо за предательство и передачу фуража врагу! – была первая мысль. Но я ее с негодованием отбросил. «Кончать себя надо!» — была вторая мысль. Я ее тоже отбросил еще быстрее, чем первую мысль. «Всех кончать!» была третья мысль. «Просто – надо кончать и все!» все мысль я отбросил, кроме одной…

В отчаянии, мы с преданным другом Ленькой, решили покинуть эту чудовищную, непостижимую страну, где бабы-изменщицы коварные, меня не любят, а лишь подло пожирают мои конфеты и мандарины с коварным соперником Исраэлем Шварценбергером (вполне возможно, что у этого парня было другое имя и другая фамилия, мне сейчас почему-то это имя более нравится, и более подходит к ситуации). Ничего меня не держало в этой стране. Семьи у меня, по большому счету, не было. Любви к своим близким я не испытывал. У Леньки была та же самая хуйня.

Поэтому сборы наши были недолги. Я вырвал карту обеих полушарий из учебника географии для 4 класса, чтобы лучше ориентироваться, надел пальто, шарф, шапку ушанку, чтобы не сдохнуть от мороза по дороге, и мы рванули в Турцию. Почему в Турцию? Я прочитал в учебнике географии, что это где-то недалеко, прямиком через Черное море, и что там тепло и есть пальмы. Мы сели в электричку и поехали к Черному морю. Для конспирации мы пересаживались из одной электрички в другую. Нас поймали на станции Лихая. Кто-то из подлых пассажиров, прямой потомок Иуды, донес на нас. Кроме этого, уже по стране ввели план-перехват, нас объявили в розыск. Проводница передала нас милиционеру.

— Ну, путешественники, пошли за мной! – сказал весело милиционер. И пошел впереди. Мы с Ленькой шли за ним по скрипящему снегу.

— Делаем так, — сказал я негромко Леньке, — Ты падаешь ему под ноги, а я бью ножом. (У меня была пилка для ногтей, в виде ножа, чуть больше пальца взрослого человека. Я ее заблаговременно спер из маникюрного набора своей матушки)  Представляете удивление милционера, когда, обогнав его, перед ним растянулся маленький мальчик. А второй, сзади стукнул его в шинель. Мой нож не пробил шинель и выпал из рук. Найти его в снегу я не успел.

— Вы чего, мальцы? – не понял нашего маневра милиционер, поднимая из сугроба лежащего Леньку, — Не ушибся, сынок?

Он так и не понял, что это было нападение на служителя закона при исполнении. В Турцию в этот раз я не попал. Зато потом, насладился этой страной в полной мере. Я пять лет подряд летом ездил играть музыкантом в рестораны и ночные клубы Антальи и Кемера, Анкары и Стамбула, о чем впоследствии написал повесть «Турецкий марш» опубликованную в московском журнале «Вокруг смеха», редактором который был художник-карикатурист Саша Казачков.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *