Как мы, с Юркой, с вытрезвителями в стране покончили

Сегодняшние алкаши, о вытрезвителях знают только по рассказам нас, ветеранов советского, развитого алкоголизма. Я за свою насыщенную жизнь не раз и не два попадал в советские вытрезвители.

Я был привлекательным клиентом для милиции: маленький, хрупкий, не буйный, прилично одетый, тихий, спокойный, покорный и смиренный, как первый христианин. Да что – я! В вытрезвителе всякий уважающий себя пьющий россиянин хоть раз, да побывал. Хотя не все любят об этом вспоминать… В советское время невинная ночь в вытрезвителе обходилась штрафом в 12 рублей, лишением 13-й зарплаты, премии, отпуска в летнее время и многочисленными проработками на собраниях родного коллектива. А, поскольку я, долгое время, работая в многотиражной газете «За качество», Воронежского завода горно-обогатительного оборудования, исполнял еще и обязанности председателя комиссии по борьбе с пьянством, то сам лично строго наказывал, прорабатывал и корил себя, и отвечал на письма-запросы работников вытрезвителя, с требованием наказать пьяницу Мешкова.

Как то раз, в юности…. Впрочем, для начала открою секрет: в студенческой молодости мы изрядно бухали. Основу нашей винной карты составлял Портвейн 777. (Я не делаю случайно сейчас рекламы?) Португальцы, создатели этого бренда, нас бы, в лучшем случае, просто убили бы за профанацию этого напитка. Гадость была удивительная.

Юные морды наши краснели, мы морщились, корячились, пыхтели, крякали, но мужественно пили. Нас перло и таращило с портвейна, похлеще, чем с кокаина. У нас, в СССР, не было выбора. И вот как-то, мы с моим другом Александром Саубановым, ныне заместителем главного редактора газеты «Молодой Коммунар», после студенческой удалой вечеринки в общаге, два изрядно поддатых студента, бодро направляемся почивать в дом его подруги, поэтессы Лили Гущиной на улице 9 Января, громко напевая что-то из репертуара почитаемого нами латиноса Карлоса Сантаны. У нас была одна сигарета на двоих, и мы разумно решили ее покурить на улице, чтобы не досталась врагу. Он оставил мне бычок, а сам вошел в подъезд. Я остался докуривать. Вы ведь знаете, как бывает желанна и приятна последняя сигарета?! Это, как продажная женщина перед казнью. И вдруг из подъезда вываливается такой клубок из двух тел. Раньше по телеку показывали борьбу нанайских мальчиков, а на самом деле это был один артист. Так вот такая картина и явилась мне. Но в данном случае один из борющихся был в милицейской форме, что меня насторожило. Второй – упомянутый мною выше, мой друг Александр Саубанов, что меня насторожило еще больше. Я не знал: что делать? По идее, я должен был помочь милиционеру задержать преступника, а с другой – помочь своему другу оделеть милицейского оборотня. Я стоял на двумя кряхтящими телами в растерянности. К тому же у меня был в руках бычок.

Я докурил и спросил: А в чем собственно дело? И в ту же минуту сильные руки сзади в мгновение ока скрутили и меня. Это была засада.

Оказывается в доме это была драка между соседями и одна из них вызвала наряд. А тут мы, как раз образовались. Глупее ситуации трудно себе представить. Нас, в буквальном смысле, бросили, как мешки с картошкой, в темный милицейский «бобик». Машина дернулась, и рванула в неизвестность. Я уже к этому времени имел большой опыт общения с милицией, неоднократно ночевал в вытрезвителях, и даже в тюрьме сиживал немножко. А вот другу моему было не по себе.

— Мужики! — раздался хриплый голос из темноты «бобика», — Слышь, мужики! Выручайте! У меня бутылка водки. Надо выпить, чтоб ментам не досталась!

В «бобике» оказался еще и «третий». Впервые я пил водку не для того, чтобы получить кайф, а чтобы врагу не досталась. Для пущего успеха, я представил себе директором водочного завода, который захватили фашисты. И с отвращением и с отвагой пил из горла нашу русскую водку. Короче, приехали мы в таком отважном состоянии, что «захватчики» очень удивились. Они же помнили, что Брали они нас более свежими. Нас поместили в камеру, где мы неожиданно устроили грязную драку с ее обитателями. Для спокойствия, нас расселили по другим камерам. Едва я только сомкнул очи свои, как дверь открылась и милиционер грубо рявкнул:
— Мешков! На выход!

Неужели — расстрел? А так хотелось закончить факультет журналистики, родить сына, написать книгу….Ну, что ж, значит такова судьба…. Я вышел. Меня отвели в кабинет. Там сидел начальник «трезвяка», усталый седой мужик в капитанских погонах. На столе перед ним лежал мой студенческий билет и билет в Никитинскую библиотеку. Эти документы внушали уважение. Я был прилежным студентом.

— Ну что ж ты так, Мешков? А? – пожурил он меня по отечески, — Ведь выгонят же из Университета!
— Выгонят! — уныло согласился я.
— Выгонят. А ты веди себя хорошо. В общем, давай это… Давай, забирай все это и беги домой! И больше не пей… Беги, сынок….

Более доброго милиционера я больше в жизни не встречал. Вру! В Афинах, в 2002 году один полицейский всю ночь возил меня пьяного на своей тачке по афинским отелям, потому что я забыл, как называется мой отель и где он расположен. «Это ваш?» предъявлял он меня на рецепшене. И, получив отрицательный ответ, вез дальше. К утру нашли. Денег он не взял. А этот вдруг тоже взял и отпустил.

— Со мной еще друг был, Саубанов, он тоже студент. Отпустите и его.- слегка обнаглел я.

— Хорошо! — легко согласился капитан, — Приведите Саубанова.

Через три минуты в кабинет ввели Саубанова. Он мутным взглядом оглядел собравшихся, остановил свой взгляд на капитане и грозно взревел:
— Кто? Ты кто? А? Кто здесь начальник? Ты? – ткнул он перстом в сторону доброго капитана, — Ты уволен! Понял? С завтрашнего дня ты уволен из органов! Кондуктором будешь!

Санек, обладая даром предвидения, видимо, в то время уже видел себя заместителем главного редактора молодежной газеты, и в силу своих полномочий уже мог позволить себе делать какие-то незначительные кадровые перестановки в рамках одного вытрезвителя.

Добрый капитан буквально охуел от такой перспективы. Естестенно, он отправил будущего заместителя главного редактора обратно в камеру. А мне он остановил поливочную машину, и водитель ее отвез меня домой, на Машмет.

Из Университета меня все-таки, как ни странно, выгнали. Потом я восстановился и закончил таки его и стал журналистом. Написал несколько книг и вырастил сына. Спасибо, добрый седой капитан! А Санек после этого родил аж трех сыновей! Спасибо, Капитан!

А как сегодня расправляются с алкашами? Так же стыдят на собраниях трудового коллектива? Представляю собрание акционеров банка, на котором обсуждают проступок акционера Сиськина, наржавшегося вискаря с шампусиком в ночном клубе и угодившего сначала в лужу, а потом в трезвяк. А он дает слово банкира, что такого больше не повторится.

А тут, как столетие первого Тульского вытрезвителя. Мы с Юркой решили увязать эти два события: отметить юбилей и после этого сразу угодить в трезвяк-юбиляр. Впервые в истории пьянства и алкоголизма мы сами должны были сами сдаться в «трезвяк». Бывало, завидишь мента за сто метров, дыхание затаишь, шаг зачеканишь, а на лицо напустишь глобальную мысль — глядишь, пронесет. Сложность задания заключалось в том, что пить надо было так, чтобы четко ориентироваться в действительности и в то же время не вызвать у ментов сомнения в нашем пьяном состоянии. Мы пригласили курских коллег-журналисток в кабачок, заказали крепкой огненной воды. Сами пили, почти не закусывая. Но не пьянели, наверное, потому что было реально страшно. Не так давно в этом же вытрезвителе произошла темная история. Погиб от побоев молодой туляк, тренер по теннису. Следствие выясняет: избили ли его в этом спецмедучреждении или, по версии милиционеров, его уже привезли с проломленной головой.

Детали нашей операции были продуманы до мелочей. Мы якобы приехали из Москвы к нашей тульской знакомой, но она отказала от дома. Тогда мы, мол, будто в отчаянии, напились, и тульский таксист (а на самом деле наш знакомый) сдает нас в вытрезвитель. Через некоторое время наша подсадная девушка «опомнилась» и бросилась вызволять два безжизненных тела из кутузки. На всякий случай мы отсчитали ровно по 900 рублей и рассовали их по карманам. Наконец, в голове приятно забухтело, заиграла красивая музыка, захотелось обладать всеми девочками-коллегами сразу, тут же, и мы поняли, что пора идти сдаваться! А то будет поздно…

К вытрезвителю мы подкатили торжественно, с помпой, как депутаты какие, на машине тульской «Комсомолки» (по легенде постороннего тульского бомбилы) с песней на слюнявых устах: «Распрягайте, хлопцы, коней!».  Мы были не настолько пьяны, как хотелось, но артистическое начало взяло верх. Снегирев черезчур драматично, неумело, выпал из машины на снег перед желанным крыльцом вытрезвителя. Станиславский непременно бы крикнул: «Не верю! Повторить!». Я на не твердых ногах пытался взвалить тело друга, но тут же заваливался в сугроб. Тем временем «таксист» побежал в дежурку и наябедничал на пассажиров: дескать, платить не хотят и слабо ходют. Но служители трезвости, постояв на пороге, понаблюдав за нашими акробатическими трюками, не захотели оприходовать два полутрупа.
— Везите их в райотдел, — приказал «таксисту» дежурный.

Но наш знакомый сел в машину и скрылся в снежной мгле, оставив стражей порядка перед пьяным фактом. И менты, посовещавшись, взвесив все «за» и «против», кряхтя, начали такелажные работы.

Как мы и договорились: именно в это время, «совершенно случайно», как пианино в кустах, в дежурке вытрезвителя находилась корреспондентка «Комсомолки» с фотоаппаратом: якобы готовила праздничный репортаж о суровых буднях работников спецмедучреждений. Нас, поэтому, не стали бить резиновыми дубинками и оскорбительно при нас ругаться матом, а, наоборот, бережно внесли к месту досмотра. Тут Снегирев собрал в кулак все свое актерское мастерство и, взбрыкнув ногами словно бешеный пони, плюхнулся пузом на потертый линолеум. Я же пытался изобразить позывы рвоты: талантливо икал и рыгал. Моей игре, в тот момент, позавидовали бы даже Сара Бернар и Книппер-Чехова.


— Готов мальчик, — констатировала строгая фельдшерица, любуясь гипер-стройным телом Снегирева. — Пишем: опьянение тяжелое. Посмотрим, нет ли у него вшей?
Снегирева долго и бережно раздевали под щелчки фотокамеры. Он сквозь сон тревожно мычал:

— Таня! Я обоссусь! Тпру-у-у-у! Стоять! Еще водки! Гады! Уберите прессу!
Но его никто не слушал.

Меня заставили делать приседания и доставать кончиком пальца нос. С приседаниями кое-как получилось, с носом — не очень…

— Крест снимай! — приказал милицейский прапорщик, когда я в одних сатиновых трусах (я всегда в вытрезвитель хожу в одних трусах! В двух – это перебор!) сидел в ожидании этапирования до камеры.

— Ни за что! — решительно восстал я, словно святой Себастьян, готовый пострадать за Веру, и закрыл крест дланями от мытаря и фарисея в погонах. Прапорщик, потрясенный, отступил от изнуренного водкой и воздержанием мученика…

В эту ночь все номера в вытрезвителе были постыдно пусты, словно туляки вдруг, в честь столетнего юбилея вытрезвителя, все, как один, завязали пить и ушли в общество анонимных алкашей. Поэтому нас посадили в разные свежепокрашенные апартаменты на десяток персон каждая. У меня в «палате», кроме низких топчанов, было одно одеяло с дыркой посредине. Я надел его через голову, словно чилийское пончо, и принялся буянить, как должен был бы буянить тульский оружейник, мастеровой, попавший в первый в Российский вытрезвитель. Это была своеобразная реконструкция.

— Я требую воссоединения! — орал я через решетку, изнывая в смертельной тоске от отсутствия собеседника.

— Я вскрою себе вены! — вопил Снегирев из своего отсека. — Требую прокурора!

— Санек, — по-дружески, ласково увещевал, уговаривал и угрожал мне прапор, — успокойся, а то ведь свяжем. И ты, Юрок, остынь. У вас есть знакомые в городе? Дадим вам один звонок.

Мы набрали номер наших девочек «комсомолок».
— Маша! Забери нас отсюда! — взмолились мы хором, без всякой игры. Трехчасовое сидение в «холодной» нам вконец отбило охоту продолжать спектакль.

Маша ехала два часа. Холодные топчаны, вонючие одеяла и отсутствие ласки привело нас в отчаяние. Нам казалось, что про нас забыли и никогда не заберут отсюда. Минуты казались вечностью. Голый Снегирев метался по камере, как тигр в клетке, а я попытался поспать, свернулся калачиком, но холод и сырость, крики Снегирова за стеной, не давали мне достаточной безмятежности для крепкого. Не! Вытрезвитель этот непременно надо закрыть! Это унизительный вытрезвитель!

Приход журналистки Маши был подобен чуду. Так ждут запаздывающую маму детишки в детском саду. Так ждет похмельной чарки, умирающий от тяжелого алкогольного отравления трезвенник. Так ждет подкрепления попавший в засаду солдат. Так ждет своего загулявшего на три дня хозяина верный пес. Мы разве что не плакали и не виляли хвостами.

Девушку Машу зачем-то отвели в отдельный кабинет и долго беседовали с ней. Потом прапорщик выпустил нас и вернул одежку.

— Распишитесь, — протянул нам протоколы дежурный. По ним выходило, что в карманах у нас при поступлении было по 200 рублей! Но и их нам не выдали — все ушло на штрафы. Среди своих вещей я не обнаружил так же старого телефона «Сименс» прошлого века, благоразумно взятого мной в ОХО, редакции. Я знал, что его все равно «отожмут».

— Это вас таксист обобрал, — по отечески сокрушался один из сотрудников. – Никогда, слышите, никогда не садитесь пьяными в такси!

Спорить с властью на пороге свободы нам не хотелось. Мы хотели написать праздничный репортаж к столетию российских вытрезвителей. Но праздника не получилось. Хотя, может быть, работники вытрезвителя, выпроводив шумных клиентов, купят на наши, редакционные денежки нормальной водки и выпьют за славное столетие вытрезвительного дела в России!

На память об этой знаменательной дате у нас осталась только квитанция об оказании услуг на 66 рублей.

После выхода этого материала служба собственной безопасности начала проверку тульского вытрезвителя. Всех наших девочек таскали на допросы, как свидетелей. Несколько раз звонили и нам с Юркой, приглашали на допрос. Но кто же, вот так, просто, бросит все, и поедет на допрос в Тулу? Я ответил следователям:

— Ребята! А вы сами бы давно оделись  в самые лучшие одежды, напиться попьянее и попадите, ради интереса, с полными карманами меченых денег в любой вытрезвитель. Если вы не знаете, как это сделать, мы вас проконсультируем.

После этого звонки прекратились. А вскоре мы узнали, что все вытрезвители в Туле был закрыты. Сотрудники были уволены. А вскоре и все оставшиеся вытрезвители в стране закрылись. Мы ходили с Юркой гордые и пьяные, нисколько не боясь попасть в вытрезвитель.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *