Детский сад, прям, какой-то

— Ступайте, устройтесь в детский садик охранниками, — с едва уловимыми императивными нотками сказал мой строгий шеф Леша Ганелин. – Садик сами выберете.

И мы с Юркой Снегирем отправляемся устраиваться охранниками детского садика. Это было нужно стране, для того, чтобы все узнали: охраны в детских садах, по сути — никакой.

Головной офис частного охранного предприятия, адрес которого мы со Снегирем выбрали по газете, располагался в подсобке одного из московских универсамов. На заднем дворе, кроме нас, стояли еще три соискателя. Треники «Адидас» с пузырями на коленках и мятые паспорта в руках выдавали в них тружеников недалекой глубинки. Из-за ящиков с апельсинами вышел плотный человек с выправкой полковника ГРУ. Минуя конкурентов, он тут же направился к нам.
— Москвичи? Документы с собой? — деловито осведомился он, выкладывая на подоконник незаполненные трудовые договоры.
— А как же! — И мы протянули ему свои паспорта. — Но, понимаете, трудовые книжки мы потеряли… Оба.
—- Это потом! Специально для вас есть два детсада. Чисто, тепло и мухи не кусают!
— Нам бы в школу или лицей, — робко попросили мы нашего благодетеля.
— На кой вам этот бардак! — стал отговаривать нас «полковник». — Шум, гам, да и никакая школа вас не возьмет — слишком молоды.
(Мне, вообще-то – пятьдесят лет минуло. Просто я не пью дешевого антифриза и стеклоочистителей! Оттого выгляжу молодцом!)
— Да, опыта у нас маловато, — закивали мы. — Но мы будем стараться!
— Не в этом дело! Старшеклассниц попортить можете, — и, подмигнув, заключил: — Значит, согласны на детсад. Зарплата — шесть тысяч. Ну а если убирать там будете или по хозяйству, то еще три тысячи набросим!

Не успев моргнуть глазом, мы получили форму, нашивки, бейджики без фотографии, но с печатью охранной фирмы и превратились в настоящих охранников-стажеров. Мы стали частью грозной силы, противостоящей международному терроризму. Это нас призывал Путин на беспощадный бой в своем обращении к российскому народу!

— А дубинку, наручники, помповый Ремингтон и баллончик с газом? — спросили мы начальника.
— Стажерам не положено, — сухо ответил тот.
Мне предстояло заступить на двухнедельную круглосуточную вахту прямо через час после вербовки. Снегиреву достались дневные двенадцатичасовые смены в школе, по соседству. На следующий день он должен был пройти собеседование у директора, женщины строгой и принципиальной.

Больше всего мы переживали, что нас не возьмут в охранники детей без медицинских книжек или хотя бы справок. Но о них речи не было вообще. Такая вот упрощенная схема.

Я, кстати, принес в это охранное агентство фальшивые документы: (недорого купил в метро по объявлению: «Любые документы и справки»).  Но их в охранной фирме особо никто и не смотрел. Мне достаточно было не сблевать антифризом им на стол, что бы меня не взяли. По всем другим характеристикам я подходил в охранники детских садов. Не блюет, и ладно.

— Баб на работу не водить! – запоздало предупредил меня вчера начальник охраны Виталий Борисович, заметив в моих глазах неистребимое желание: привести бабу на работу.

— Вы выпиваете? – спросила меня директор детского сада, симпатичная, крепкая, статная, сударушка, оглядывая мой статный скелет с пытливым взором искусствоведа. На экране телевизора, в углу кабинета – митинг скорби. О! Как мы любим демонстрировать свою скорбь!

— А есть? – спрашиваю я осторожно. Смеется директриса с печальным выражением лица. Видимо, достали ее пьяные охранники.

Дашка, моя неугомонная, неуемная, крошка, звонит с упорством партизана.

— Доброе утро, любимый!

— Прошу прощения, — говорю я директрисе, — это мой промоутер.

— Я соскучилась.

— Николай! Я дежурю в детском саду сегодня всю ночь!

— Ура! Во сколько приехать?

— Вы пьющий? – просила директриса.

— Я заступаю в семь. Пока.

— Никогда не есть бухаль! – ответил я, очаровательной директрисе — Но с вами с радостью выпил бы бокал Шабли в честь начала нашего тесного сотрудничества.

— Шутник! – смеется добродушно директриса. Но, надеюсь, что в душе она надеется, что я ее приглашу на безумный пикник наших тел.

После трагедии в Беслане каждая школа, каждый детсад в срочном порядке обзаводятся охранником. Частные охранные фирмы переживают настоящий ренессанс, а бдительный и добросовестный страж перешел в разряд дефицита. Юрка Снегирь закосил, устроился дневным охранником в школу, и поэтому, ночевал у себя дома с молодой женой. Я же был, как всегда честен, и выполнял тайное задание редакции добросовестно. В костюме охранника, я вызвал ночью в детский сад свою неугомонную студентку, юную и, страдающую врожденной аллергией и астмой Дашку. Рано, на рассвете, она ушла, кашляя, кряхтя, как старушка, радостно попранная мною на охранном топчане, хранящем запахи вонючих жоп, мочи и пота, тысяч охранников и их боевых подруг.

Дежурство я принял у Толика, худенького парнишки из Ярославля,

отца двоих детей. Тот сразу посвятил меня в тайны охранной жизни.
— Ночью в песочницах пацаны местные будут водку пить, так ты их не гоняй, а то они окна повыбивают.
— А может, не будут? — с надеждой спросил я.
— Будут! — уверенно сказал Толик. — Погода хорошая.
— А если ворота закрыть?
— С тыла забора нет.
— А если милицию вызвать?
— Ну, прогонит их милиция, а они вернутся и тебе пятак начистят, чтобы не ябедничал.
— В 5 часов наполнишь на пищеблоке котлы водой и включишь электроплиты. Каждый час обход территории по периметру. В 6.00, в 16.00 и 22.00 доклад по телефону оперативному дежурному. Утром подметешь дорожки. Во время прогулок дежуришь у ворот, перекрываешь вход на территорию для посторонних лиц. У всех проверяешь документы и записываешь в журнал. Машина придет — разгрузишь продукты. Внимательно прочитай инструкции. И журналы заполняй вовремя. Остальные указания получишь у заведующей. Двери не забывай закрывать на замки. И главное, не бухать и девок не водить!
— Да понял я ужо, — ответил я тоскливо.
Караульное помещение представляло собой небольшую кладовочку с грязным диванчиком и бурым от времени и портвейна детским одеяльчиком. Здесь мне предстояло провести две недели добровольного заточения. А кто-то ведь так всю жизнь…
Россия занимает первое место в мире по количеству частных охранных фирм. Сегодня их насчитывается более 10 тысяч.
До девяти часов мы сидели с Меланьей в кафе, за углом детского сада, потом вернулись на объект, и я, утомленный вином и беспредметной беседой охранник, завалился на кровать со своей крошкой охранять свой объект. Да не тут-то было! Охрана объекта была бесцеремонно и бестактно прервана. Ровно в полночь раздались страшный рев, женские визги, грохот, стук и разухабистые песни. Накинув для устрашения мундир охранника, я шагнул в ночь.
— А ну-ка все вышли из сумрака и быстро по домам! — грозно, как мне показалось, рявкнул я, пустив при этом от волнения петуха.
— Пошел ты на хуй… – нестройным хором ответила молодежь из песочницы, и в меня запустили порожней бутылкой. Бутылка со зловещим звоном разбилась о стену. Мой мундир, по-видимому, не произвел на гуляк впечатления.
— Ну ладно, раз так — легко пришел я к консенсусу, — только не безобразничайте тут…- неизвестно, что имея в виду.
И тут же окрестности огласились нестройным хором хриплых юношеских голосов. Затренькала гитара. Этот шабаш продолжался до рассвета. Я не сомкнул глаз. Да и как сомкнешь: со мной же было моя Меланья! Мне казалось, что пьяные озорники ломятся в двери вверенного мне объекта, и я раз пятнадцать бегал, чтобы встать как один грудью на защиту детского имущества.
…Восстав ото сна, я проводил до ворот, уходящую на лекции в Университет сонную, хмурую, недовольную недосыпом, жестким ложем и обхождением Дашеньку, собирал осколки бутылок с места ночного пира. Отчего люди так любят разбивать посуду? Оказалось, что ночные гости нализались с трех пузырей водяры и дюжины пива.

Мы с ней играем в неведомую Игру. Целуемся. Я грубо щупаю ее маленькие упругие сиськи молодой стельной козочки. Нас снимают с двух ракурсов две камеры. А стонущих от страсти операторов этих камер снимают еще две камеры, про то, как они снимают нас. А этих стонущих операторов, и тех, кто снимает нас, снимают сотни кинокамер со стонущими от страсти операторами. Это Захватывающее Теле-Шоу! Но в какой-то момент я вдруг ощущаю, что я влюбляюсь в нее. И шоу перестает быть ШОУ. Оно становится жизнью. И зритель бежит за нами, а мы убегаем от зрителя.  Поезд трогается, набирает скорость. Вот он мчит мимо деревень, аулов, кишлаков. Грязь, разруха, нищета, горящие подворья. В Грозном он не останавливается. В Афинах тоже.

— Он в Афинах слегка притормаживает! До 15 километров. – говорит мне шепотом на ухо Леха Синельников, обдавая меня недельным перегаром и касаясь меня тугими и влажными сиськами третьего размера — Но там ты можешь соскочить!

— Я соскочил с героина, соскочу и с поезда! – отвечаю я, маскируя неуверенность духа, уверенностью интонации.

— Это русский писатель- юморист! – говорит, указывая на меня пальцем, английским пограничникам какой-то доброхот, похожий на писателя-фантаста, доктора медицинских наук Юрку Щербатых.

— Книжку свою подаришь? – смеется греческий пограничник иссиня черными губами.

Во рту было смрадно и сухо. Луч солнца из-за штор робко, словно тать, проникал в мой будуар. За окном играл духовой оркестр. Гремел салют. Каркали вороны. Страна радовалась очередной знаменательной дате. Я в детском саду! Ура!

Я, с трудом разомкнув свои очи, глядел в черные, бездонные глаза очаровательной весталки, разбросавшей черные власа по измятой, бурой подушке. Она, не моргая, глядела в мои, замутненные, опухшие, красные, похмельные очи. Ее, похоже, жутко штырило от моего перегара.

— Странно, — сказала она задумчиво, словно профессор астрономии, мучительно строивший догадку о черной дыре, — Ты вчера выпил всего лишь пару бокалов сухого вина, а пьян был, как киномеханик сельского клуба.

— Бывает, — ответил я неопределенно

— Пил красное сухое вино, а всю ночь испускал перегар дешевого вискаря.

— Откуда испускал? – уточнил я, — Много ты понимаешь, сомелье ты моё, — потрепал я ее преувеличенно ласково по маленькой, тинейджерской груди. Не буду же я ей признаваться, насколько она была близка к прекрасной истине, потому что я, после двух бокалов красного сухого, куртуазно принятого в кафе, догонялся потом незаметно вискарем, рачительно припрятанным у себя в рюкзачке, впотай, в такси, потом уже в детском саду, якобы деловито проверяя электронную почту, пока она совершала вечерний, предсексуальный туалет.

— Первый мужчина у меня был наш физрук в школе… Он вставил мне по полной программе до самой глотки после уроков. В шестом классе….

— Потом расскажешь… — прошептал нежным, хрипловатым, перегарным голосом я, приложив к ее губкам пальчик и входя в нее.

— Потом меня изнасиловала возле школы толпа подонков…

— Прекрати…. – попросил я с нотками императивной интонации.

— Их было десять или пятнадцать. Сколько раз это было, я уже не помню…Они потом еще раз в школе повторили это в туалете. Потом был однокурсник…

— О! Боги! Хватит!

— Потом, уже перед тобой был Сергей Иванович, папин друг и сослуживец. Он каждый день забирал меня на машине после школы…. Хочешь, расскажу, как ты умрешь? – спросила она.

— Не хочу… — тяжело дыша, ответил я честно. Проклятая одышка. Что значит, забросил фитнес и утренние побегушки! Надо снова начинать тренироваться! Вот только кончится запой. Вот-вот…. Он же должен кончиться! Как кончается все в моей жизни.

— Ты умрешь с похмелья, — продолжала Дашка, не переставая гипнотизировать меня взглядом, и мудровать рукой мой встревоженный лингам — С жуткого бодуна. Ранним утром ты проблюешься густой коричневой массой, и покинешь этот мир, перед рассветом…

— Будет тебе… — пытался я осадить ее апокалипсические фантазии.

— ….после очередной недельной пьянки, и тяжелой, непосильной ебли с дешевыми проститутками. Сначала тебя шарахнет инсульт. Причем, прямо во время ебли. Сейчас у тебя на виске…

— Почему с дешевыми-то? – спросил робко я, — почему не с дорогими, элитными.

— У тебя на виске бьется и пульсирует жилка. Кровь переполняет твои вены капилляры. Сердце вырывается из груди…

— О! Заткнись, а?

— И неожиданно в глазах твоих потемнеет, станет черным черно, ночь закроет свет, и жуткая боль сожмет твои виски. Ты схватишься за голову и свалишься с проститутки на пол…

— Ну, полно уже…

Мой напряженный скипетр ярился, метался и вращался во вратах Эрота в предвкушении божественного момента! Мне не хотелось выходить из нее. Но терпенье мое лопнуло быстрее, чем капилляры моего мозга.

— Жопа ты, — сказал я беззлобно, недовольно поднимаясь с Дашки, — даже кончить не дала… Оракулиха! В рот тебе куклу Вуду, в жопу скипетр Папы! Что ж ты такая злобная? А? Маланья? За что ты так ненавидишь человечество?

Она лежала уроненной куклой на моем рабочем диване охранника, разбросав свои бледные ляжки. Ляжки беспорядочно валялись на диване, попранном ранее жопами других дев, едва заметно подрагивая, как живые, как будто, еще две пьяных Дашки.

— Я не человечество, я тебя, конкретно, ненавижу, Санек. А человечество твое мне до пизды.

— За что же ты, интересно, меня ненавидишь?

— За то, что ты относишься ко мне, как к рабыне, как к смерду…

— Смерд – это мужик. Баба – это смердиха, — уточнил я, будучи весьма строг к слову.

— … как к дереву, как к резиновой кукле. Я же для тебя только «дырочка», как ты сам изволил заметить! Ты же со мной не разговариваешь, тебе противно и не интересно! Ты же, с понтом, умный! А я – дура! Так?

Это ее единственная, старая, надоевшая мне песня, из старого репертуара угасшей звезды. Это как «Маленький плот», соткан из песен и слов. Она ее поет на каждой нашей встрече. И не хочет сочинять новую песню.

— Так, согласно твоей логике: если ты относишься ко мне, как к господину, Я должен тебя возлюбить, как рабыню. Или возлюбить, как раб, весь мир? Как Бог и Творец возлюбить Вселенную и врагов своих ибо не страдания приносят они, а новизну, – беспечно ответил я, не заботясь о логике своих рассуждений.

— Да! Возлюбить! Иначе я тебя убью. Ночью. Во сне. Ты умрешь, и не узнаешь – отчего. Следователь  скажет – аффексия.

— Не так. И почему сразу – ты дура? Наоборот: ты не дурра, и поэтому, мне нечего тебе сказать и не о чем спорить. Да и не люблю я спорить. А тебе-то, зачем со мной разговаривать, если есть язык наших тел!

— Язык хуя и пизды, — не по-женски, брутально, уточнила Дашка.

— Не надо так о моем Приапе! Не слушай ее, дуру, черную дырочку, мой хороший…., — погладил я свой оскорбленный, увядший и униженный Уд, —  Я тебе говорил, если тебе не нравится – не приезжай! Я же тебя не зову к себе, в преисподнюю, не насилую.

— Ненавижу, гад! Мудак! – Маланья резко приподнялась и отвесила мне звонкую затрещину. Я хотел было ответить ей увесистой оплеухой в ответ, но передумал и, не надев трусов своих, утраченных в ночи, в постели рьяной, в пылу чреды соитий жарких, отправился босой и нагий, в трапезную, где с вечера оставалось питие, дабы накатить с горя и отчаяния стакан крепкого сикера.

Эта крошка Дашка, непредсказуемая колдунья, нынче в ночь пришла ко мне, по приглашенью моему в детский садик, после легкого, совместного ужина, а точнее после бутылки сухого красного вина. Мы с ней, словно дети малые, ночуем теперь в детском садике. До этого ночевали в пропахшей известкой, квартире, ключи от которой давал нам мой друг, земляк, Андрюшка Аверьянов, актер, певец, поэт. Это сейчас он ведущий актер театра «Современник», играет роли хороших полицейских в сериалах. А тогда просто, Андрюшка Аверьянов, безработный актер, который занимался ремонтом и отделкой квартир зажиточных москвичей. Днем он ремонтирует квартиру, а вечером дает мне ключи от нее, чтобы я, похотливый, бездомный старец, провел бурную ночь со своей наложницей. Но сейчас я исполняю роль охранника детского сада и у меня появилось койкоместо в детском саду. Вот я и вызвал к себе даму на ночь, чтобы не страшно было дежурить. Но не только похоти для! А токмо по причине моего профессионального любопытства. Смысл в чем: я проверяю надежность охранной системы российских садиков. Как и кто контролирует работу охранников детских садов? А вдруг я привел террористку? Или подсыпет детям в чан отравы? Дашка провела со мной не одну чудную ночь, на протухшем, вонючем, пропахшем потными, похмельными телами охранников, диване. Она, как жена декабриста, перлась в ночь сюда, в Коньково.

Только что случились ужасные события в Бесланской школе. Весь мир содрогнулся. Эти чудовища издевались над детьми. Ну, кто, какой режим, какая религия, их может оправдать? Дети умирали на их глазах. Как после этого можно служить такой религии? Можно сказать: Ирод тоже убивал детей. Но мы его осудили. Ни одна мать не даст ребенку своему имя Ирод или Иуда. Зато Иисусов я встречал в Мексике целые деревни.

Потом, чтобы, не скучать, и придать драматизм своему дежурству, и героизм себе, и заодно, проверить четкость работы милиции, я набил сумку, найденную на помойке, шлангами и мусором, спрятал ее в песочнице. Согласно инструкции оградил трухлявыми досками подозрительную сумку и, звенящим от волнения и бодуна голосом, доложил по телефону о происшествии оперативному дежурному охранной фирмы. Дежурный спокойно посоветовал (при этом зевнул):
— Вызывай милицию.

В милиции тоже обошлось без паники. Записали адрес и сказали обыденным голосом: «Ждите». Такое ощущение, что сумки с бомбами им уже изрядно поднадоели. Прошел час. Уж стали подходить воспитательницы и повара. Я, не зная мощности созданного мною взрывного устройства, предложил им на всякий случай подождать за забором. Еще раз позвонил в отделение. Дежурный сообщил мне, что я неправильно назвал адрес и поэтому наряд так долго меня ищет (как будто, весь микрорайон состоит из одних детских садов). Тем не менее, через полчаса приехали два отважных милиционера на «Жигулях».

Они гордо подошли ко мне, трусливому охраннику:
— Ну, показывай свою бомбу!
Подойдя к песочнице, один из них с ходу стал развязывать веревочку на сумке. А второй вдруг как рявкнет «Пу-у-ух!» и тыкнул в меня пальчиком. Я вздрогнул и чуть не обделался.

Менты гулко расхохотались. Потом первый достал из сумки металлический шланг от душа и две пары штиблет с дырявыми подошвами. Создавалось впечатление, что вчера в песочнице соединились в экстазе сапожник с сантехником.

…К восьми повалили детишки с предками. Мне было велено стоять у входа и всем своим видом демонстрировать надежность нашего заведения. Родители улыбались и как бы невзначай роняли:
— Наконец-то мужчина появился. Теперь мы спокойны.

О! Вы еще не знаете, на что способен этот невзрачный на вид охранник!

 

А утром добрый дядя Саша воды нальет для манной каши. С утра он накурился травки. И все без медицинской справки.

…К своему ужасу, я попал в хозяйственную кабалу. Оказывается: охранять детский садик, это не только даму на одре вонючем попирать до изнеможения всю ночь, но и работать крепостным грузчиком «Сашкой» весь день. Мной командовали все: от уборщицы до заведующей. Коллектив был на 100 процентов женский и, похоже, чем-то на мужчин обиженный.
— Сашка! Открой задние двери и закрой передние! Вынеси мусор! Разгрузи картошку! Руки из карманов вынь! Фуражку сыми! Подмети здесь! Железяку оттащи на помойку! Листья убери! — раздавались со всех сторон нежные команды. И я, стремясь угодить, резво шуршал по хозяйству, во всю мочь, своей худосочной конституции. Мое непроворство досадовало сотрудниц. Я чувствовал, что образованные воспитательницы считают неграмотного охранника в моем лице воплощением лени, халявы и крайней неудачливости. Лишь только поварихи относились ко мне лояльно, изрядно потчевали меня пищей, телом и даже оставляли на ночь остатки запеканки с детского полдника. (Остатки обеда они уносили домой.) Я чувствовал себя жалким холопом, Ванькой Жуковым, Герасимом и Му-му одновременно.

— Кушевать будете? – сверкнув черными очами, спросила повариха, азиатская толстушка, продукт халявного, съэкономленного, ненормированного детского питания.

— А поцелуешь? – я легонько и деликатно погладил ее упругий, содрогнувшийся от нечаянной ласки русича, азиатский зад.

— С ума сошела, шайтан тебя! Пусти сичас… Я буду кричат…

И, тем не менее, я нежно, без усилий, увлек ее, в свой сераль, обреченную и покорную, словно упирающуюся от заклания овцу. Пусть коллектив знает: что в нем завелся ебарь. Слух о ебарях в таких коллективах быстро разлетается.

— Можите дыве котлеты фзять, — сказала она, натягивая трусы и поправляя прическу.

— Спасибо, мэм!

— Мэм! – рассмеялась она. – Сам ти — Мэм! Я сегодня до семи работаю. А потоми савободная.

Потом, после обеда она уже сама принесла в мою камеру тарелку котлет, оставшихся от сытых детей. После котлет было феллацио.

Дети же относились ко мне благосклонно. Называли почему-то «дядя Володя» (в честь Путина, наверное), играли со мной в футбол и пели мне песню «Нас не догонишь!». К концу дня, после хозяйственных работ и азиатских игр, я был, как выжатая маракуйя. Время для меня остановилось. Я, истомленный суетливым, беспорядочным трудом, случайный каторжник, считал каждую минуту, оставшуюся до «дембеля». Какая тут охрана! Заходи, террорист, будь как дома!
Мы никого не хотели обидеть нашим перевоплощением. Мы даже не называли в своей статье номера детсадов и название охранной фирмы, в которой мы трудились. Да это и неважно. Ситуация с охраной детских учреждений одинакова по всей стране!
Зарплата российского охранника 5 — 6 тысяч рублей, а в регионах раза в два меньше. Кто же идет в охранники школ и детских садов в той же Москве? Приезжий без прописки, старичок-пенсионер, мучимый нуждой, энурезом и подагрой, неквалифицированный и не склонный к физическому труду безработный. Охранник стоит на посту без оружия, без дубинки и электрошокера. Как правило, он не проходит специальной боевой подготовки, не сможет обезвредить преступника или оказать первую медицинскую помощь пострадавшим детям. Не надо быть Федором Емельяненко или Валуевым, чтобы вырубить одним ударом такого охранника. Так для чего тогда стоят  смешные маленькие фигурки в униформе возле школьных ворот и детских песочниц? Для чего родители платят деньги на охрану? А чтобы было видно, что меры приняты! Ведь мы же сказали на митингах, наше твердое «Нет!» терроризму и решили консолидироваться в борьбе за это!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *