Греческие страдания, часть вторая

Роман с «Комсомолкой». часть 2.3

Браво  первой ночи

«Дым отечества светлее огня на чужбине»
Лукиан из Самоаты

Греция не всегда была побирушкой, просительницей кредитов и банкротом. Мне посчастливилось провести там чудные мгновения жизни, в период ее расцвета и светлого, сытого, веселого, улыбчивого благополучия, когда во всех странах была своя национальная валюта, своеобразная и капризная, неверная и порой – ненадежная, но отражающая культуру, характер и историю своей страны. Ну, давайте, теперь введем и для стран Африки общую валюту: что тогда получится? Не будет в мире ни эфиопа, ни буркинафассольца, ни филистимилянина, ни еврея, ни удмурта, ни грека?

Со стороны города, доносились музыка, смех, и сладострастные стоны блудниц, чаровниц. Туда! Туда! Где можно без труда найти себе любовь и кружечку вина!

Родос — небольшой такой греческий островок в юго-восточной части Эгейского моря. Здесь до меня апостол Павел в 58 году до н.э. проповедовал. Кстати, согласно традиции, именно на остров Родос явилась из вод богиня красоты Афродита! Сюда была сослана Прекрасная Елена, из за которой развязалась кровавая Троянская бойня, когда стала старушкой. Мудрый Пифагор под сенью Родосских пальм и платанов, раздумывал над квадратом гипотенузы. А невдалеке, на острове Патмос, апостол Иоанн свои Откровения писал. Самое то, что мне нужно. Может, и я что-нибудь напишу.

А я побрел в древнюю часть Родоса, где, достигнув площади Иппократус, пытался в течении трех часов снискать себе немного денег игрой на гитаре для праздной толпы туристов. Туристы в этот день были скупы не только на деньги, но и на теплые слова. Наверное, потому что я играл печальную музыку. Потом я, утомленный долгими проводами, улегся спать прямо на каменной скамье башни старинного рыцарского дома «Кастеллания».

Александр Мешков там...

Александр Мешков там…

Ночь была темна и тепла. Надо мною, во мраке южного неба мерцали яркие звезды. Единственным неудобством была каменная, жесткая поверхность моего одра. Среди ночи я проснулся от стужи и от тихого говора. Рядом со мною сидели две девушки. Они мирно беседовали по-английски. Говорили о том, как удивительна эта ночь, как вообще странно, что они вот так сидят здесь на Родосе, а рядом валяется странный бомжака с гитарой. Мне сразу стало как-то спокойно от этой мирной пасторалии. Я делал вид, что сплю, а сам подслушивал их разговор.

— А у меня тоже все как-то странно, – встрял я в их беседу, отчего девчата взвизгнули. – Вчера, к примеру, на корабле спал, а сейчас на каменной скамье! Откуда, вы будете, девчата? –  Пообщаться мне захотелось с кем-нибудь. особенно, с девчатами.

— Британские мы! – ответили девчата.

— Да был я в этой, вашей Британии! – поддержал я разговор чисто по-светски, – Ничего в ней особенного!

Патриотично-настроенные британки после моего признания гордо встали и испуганными ланями покинули мой временный, древний сераль.

Проснулся в шесть часов утра в лазурных отблесках Авроры от страшного скрежета. Выглянув за ограждение башни, увидел огромные очистительные машины с мигалками на кабинах, скребущие своими терками булыжную мостовую. Может быть, с точки зрения гигиены это и целесообразно. Но с точки зрения человека, спящего на каменной лавочке в старинной башне, это полная чушь и абсурд: скрести мостовую в шесть часов утра, когда нормальные люди еще спят. Я восстал ото сна. В двух метрах от меня на полу лежал мой    фотоаппарат. В трех метрах – моя гитара и рюкзак. Я спустился с башни и побрел к морю, совершить омовение рта своего и членов своих.

Мимо меня, прекрасным видением проходила дама в очках и в вечернем наряде, синем платье до пят. Вечерний наряд — в 5 утра – это абсурд! В 5 утра надо ходит в утреннем наряде! Несмотря на столь ранний час, даму эту мотало и швыряло, словно утлый челн, не только из стороны в сторону, взад-вперед, но и вверх, и вниз. Вестибулярный аппарат у нее с утра был ни к черту! Как джентльмен, твердо стоящий на ногах, я был просто обязан предложить ей если не сердце, то просто руку. Она была хмельна, хмура, но лепа, а звали даму Виолетта из Швеции. Голос ее был хрипл, как у Луи Армстронга после месячного запоя. Памятуя о своей внезапной болезни в Британии, на этот раз я захватил с собой столько медикаментов, что мог бы запросто развернуть в одночасье небольшой полевой госпиталь. Я дал ей пару таблеток аспирина, седуксена и кодеина. А потом и позволил отхлебнуть живительной, огненной влаги из моих алкогольных запасов. Виолетта ожила, расцвела, румянцем покрылись ее пухлые щечки. Она превратилась в прекрасную шалунью Аврору.

— У тебя есть любимое место на этой Земле? — прохрипела она, дыхнув на меня питейными вонями, от которых скрючило бы даже стойкого к запахам Авгия.

— Конечно, есть, — ответил я. Оно в России, прямо у меня в квартире. Я туда каждое утро захожу на часок.

— А у меня оно вот здесь! — она показала на левую грудь. И вдруг предложила:
— Послушай голос океана.

rk-002-010Я не стал ее разочаровывать. Приложился к пышной груди. Так мы и встретили рассвет: два одиночества на берегу Эгейского моря. Эгейское море была нашим альковым. Внезапно, буквально через  час, Виолетта встала с песка, отряхнулась, встряхнула головой, отбрасывая со лба курчавые пряди и воспоминания о волшебном утре, и быстрым, шатким аллюром, не прощаясь, прихрамывая (ногу отлежала), ушла вдаль, вглубь острова, туда, где ее ждал муж, пиво, водка и любовь. Ни тебе, спасибо, ни тебе номер телефона. Ну, что ж. Первый день на Родосе начинался не так уж и плохо. Здравствуй! Родос! Здравствуй, новый причал судьбы моей! Однако пора было и мне как-то устраиваться в этой новой жизни…

Я целыми днями валялся на песке, купался в ласковых эгейских волнах, а, едва только на Родос спускались сумерки, я шел в бары и ночные клубы, где меня уже все знали, играл на гитаре и пел песни всю ночь напролет. Так что о ночлеге я не беспокоился. Хозяева великодушно угощали меня пищей и вином, а отдыхающие изредка бросали драхмы. Но скудный это был, все же, заработок. Я его днем проедал и пропивал. Однажды в бар, где я играл на гитаре русские романсы, пришла моя знакомая финская, утренняя Виолетта с мужем, солидным, скучным пузатым дяденькой. Мы с ней незаметно обменялись многозначительными взглядами.

Как-то раз, один смуглый странный субъект с греческим именем Константинос по фамилии типа Обдудонис, подсаживается ко мне в баре, где я играл: разговоры заводит (по-русски, но с каким-то кавказским акцентом. Он вырос в Аджарии! Почти земляк! Я вырос в Эстонии!). Я ему честно рассказываю о своем житье-бытье. Говорю, работать хочу! Трудоголик я! Он мне вдруг говорит:

— Я продуктами здесь занимаюсь. Оптовой закупкой и торговлей. Знаю, места, где ты можешь заработать! На уборку винограда ты уже опоздал. Оливки хочешь собирать? Завтра я тебя туда отвезу на машине!

Я поначалу согласился, а потом вдруг заочковал. Все-таки, акцент какой-то кавказский! (вот ведь до чего стереотипы нас доводят!) Вдруг, он меня в рабство продаст. Не хочу быть рабом. Но отказываться было уже поздно. На утро он позвонил мне в машину на мобильный. (Я в ту ночь ночевал в разбитом «Фольксвагене» на автомобильной свалке.) Через полчаса он заехал за мной, я пересел из своего «Фольксвагена» в его джип, и мы поехали в горы.

Он болтает оживленно, а у меня на сердце неспокойно. Чего это он такой оживленный? Чего разболтался? Внимание отвлекает, значит. Может, выскочить, пока не поздно. Пока я думал, да гадал – приехали мы в оливковую рощу. Оливки это, как я теперь понял, – это маслины. Они бывают разных сортов по времени созревания. Их собирают там почти круглый год. Гляжу: там человек пять мужиков стоят, палками долбят деревья, под которыми сетку металлическую расстелили.

— Привет, говорю, эллины! Поздравляю вас! Теперь вам станет значительно легче! Я теперь буду с вами работать!

Тут один из них как заорет на меня на каком-то странном гортанном наречии. Руками машет около моего лица, того и гляди по морде заедет. Константинос что-то ему говорит, успокаивает, а тот все больше распаляется. И я тут вдруг с удивлением начинаю по-ихнему понимать! И вот, что я слышу!

— А ну, ступай на хрен отседова, беложопый! Пока харю твою беломазую не начистил! Мы тут уже давно забили место! Самим работы не хватает!

— Поехали отсюда! – сказал Константинос. – Это албанцы. У них тут все схвачено. Чужих они не пускают.

Мы потом объездили с ним еще несколько деревень. Он хотел меня в козлопасы отдать, и в гончары, но везде уже работали гастрабайтеры из Албании или Пакистана. Их нелегально пачками переправляют из Турции (Берег Турции виден с острова невооруженным глазом!) целыми бригадами и втиснуться в эти бригады практически невозможно! Я уж не говорю о том, чтобы – возглавить! Константинос возил меня по Родосу целый день и не продал никому в рабство, за что я ему очень благодарен. Рабство, как форма организации труда мне претит! А чего возил? Ни денег не взял, ни адреса. Да еще дал мне с собой на прощание бутылку замечательного родосского вина. Бывают вот такие странные, простые люди! Земляки российские.

rk-002-011На Родосе мне жилось в общем-то сытно и спокойно, а оттого — скучно. Правда, после одной не слишком теплой, и не слишком трезвой ночи, проведенной в родосских лопухах возле казино «Родос» на берегу Эгейского моря, моя испанская гитара слегка отсырела из-за утреннего тумана, после чего стала издавать какие-то странные утробные звуки, как если бы я натянул резинку от трусов на медный таз. Гитару надо было срочно устраивать, сушиться в отель. Поэтому, восстав ото сна, я решительно купил самый дешевый билет на паром и рванул со спокойного Родоса в Афины.

***

На пароме я оказался в шумной компании с цыганским табором. Дети, цыганятки шалые, бегали с криком по палубе друг за другом. Под палубой, на нижнем ярусе, была такая общая спальная каюта, спальня для бедных на сто человек, с лавочками для сна. Я пытался заснуть на одной из них, привязав себя веревкой к гитаре, но после того, как почуял, как ловкие детские ручонки пытаются вытащить из-под головы мой рюкзак, решил бодроствовать до конца плавания.

Ранним, погожим утром следующего дня я сошел на берег Пирея. Есть такой портовый район Афин. Первого, кого я встретил, был иссиня-черный негр, не очень преклонных лет с трудовой осанкой индустриального рабочего. В Греции есть такая примета, если утром встретишь негра, то тебе весь день маза будет переть. А если с ним еще и поговоришь, то можешь даже найти кошелек и встретить настоящую любовь. Поговорить во имя удачи для меня никогда не было проблемой.

— Сдается мне, приятель, что ты не чистокровный грек! – сказал я ему.

— Ты прав, – не стал спорить он. – Я из Ганы.

— Гонец, что ли? – спросил я. (Ну, это я так прикололся! Помните анекдот про гонца из Пизы?)

— Почему – гонец? Я ищу здесь работу!

— Лимитчик, значит! А что, в Гане работы, что ли нет?

— Увы! Нет! Трудно сейчас в Гане жить!

Слово за слово. Разговорились. Я по-отечески заметил ему, что, похоже, в Гане греков куда меньше, чем ганцев в Греции. Ну, давайте, говорю, все покинем Гану, а кто будет поднимать отсталое ганское народное хозяйство? Греки, что ли? Какая-то внезапная боль за далекую Гану и досада на легкомысленных сыновей этой обезлюдевшей страны пронзила все мое изнуренное сознание. А негр смутился: не волнуйся ты так за Гану. Я бабок в Греции срублю, куплю машину, два костюма, а потом вернусь домой и подниму свое хозяйство. Я немного успокоился. На прощание мы с ним сфоткались на память.

Я сел в метро и поехал в Афины. Я долго бродил по булыжным афинским стезям. Дух невероятной древности присутствовал в атмосфере. По узким старинным улочкам носились супер-современные скутеры-мотороллеры. За рулем мотороллера можно увидеть прекрасную незнакомку в вечернем платье с брюликами в ушах, и прыщавого подростка. Школьницу с ранцем за спиной и аккуратного распаренного старичка.

Однажды я видел, как мимо меня на огромной скорости, преодолевая земное притяжение, как на СУ-27, пронеслась греческая старуха, словно обезумевшая Грайя. На ее искаженном от перегрузки лице, отразился неземной ужас. Похоже, бабка просто забыла, где у нее тормоз. Как-то она там сейчас? – ловлю себя порой на мысли. остановилась ли? Или по сю пору несется по просторам древней Эллады, распугивая людей и животных. Помнит ли она меня, сухопарого, кудлатого паренька, испуганно прижавшегося к каменной стенке? Побродил я по руинам Афинского Акрополя, пытаясь представить себя не самым прилежным учеником Сократоса. Я срывал с деревьев лимоны и очистив их съедал впрок насыщая свой организм вит аминами, на случай, если придется голодать.

Потом, ввечор, шатался по Омонии в поисках дешевого отеля. Думаю, первое время в дешевом поживу. А потом, когда разбогатею и забурею, переду в Sheraton. Спрашиваю у очаровательной, но без одного переднего зуба, рецепшен:

— Есть у вас дешевые номера для бедного студента?
— Вы – студент? – искренне – удивляется она.
— Первого курса, — отвечаю не моргнув глазом.
— Здесь? В Афинах?
— Зачем, в Афинах? В Оксфорде! Неужели по акценту не заметно?

Девушка смотрит на меня с недоверием.

— Вы не смотрите, что я несколько староват для первого курса. Я просто не самый прилежный студент, поэтому долго учусь. И жизнь у меня тяжелая. Она исказила мою внешность.

rk-002-012Я поселился в центре Афин, в Омонии, на улице Шатобриани, в маленьком отельчике под названием «Юэроп». Не «Хилтон», конечно, но жить кое-как можно. Хозяин записал мою фамилию на каком-то легкомысленном клочке бумаги, даже не испросив у меня паспорта, взял бабки и выдал ключ. Мой однокомнатный номер представлял собой чертог разорившегося сибарита, яркий образец стиля пауперистского минимализма. Комнатка два на два метра. Из мебели там была только кровать и тумбочка. Сортир с очком без крышки, совмещен со спальней, прихожей, ухожей, кухней и столовой. Но мне этот номер нравился больше, нежели аккуратно подстриженные кустики мирта, дрока или лоха возле казино «Родос». Главное – у меня теперь была крыша! Пол в номере моем был слегка грязноват. Тут-то я и обнаружил вдруг, что у меня нет домашних тапочек. Но голь ( я- голь!) на выдумки хитра. Я взял два магазинных пакета и обулся в них, завязав веревочками у щиколоток.

Я целыми днями бродил по древним улочкам Афин, играл на гитаре и пел песни. Подавали мне щедро, наверное от сытости и благополучия. Вечерами, я садился в какой-нибудь паб. В отель возвращался только поздней ночью. На улице я, кстати, зарабатывал гораздо больше, чем в кабачках. Правда, иногда мне везло, и хозяин бара просил меня убрать столики или подмести помещение и тогда я становился богаче на две-три тысячи драхм.

 

Греческие страдания, часть вторая: 1 комментарий

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *