Греческие страдания, начало

Мешок вразвалочку сошел на берег…

«Разлука должна быть внезапной»»
Бенджамин Дизраэли

Я чувствовал себя не очень уютно на высокой политической трибуне, установленной на сцене, на площади Ленина. Я вообще, неважный оратор и избегаю публичной риторики, дебатов. Меня иногда приглашают на ток-шоу. Но, как правило, я выгляжу там весьма бледно и невыразительно. Люди кругом орут, что-то доказывают. А я теряюсь от такого напора эмоций. Да и вообще, не люблю кому-то, чего-то доказывать. У каждого из людей есть своя Правда. И для каждого, она – единственная! Даже, если человек пользуется чужой Правдой, он вкладывает в нее свой смысл. Это как, если вы спиздили лисий малахай, то вы все равно наполняете его своей головой!

Но сегодня надо выступить. Меня попросили. Моего Слова ждут! Да и сам я, если честно, давно хотел высказать, что накипело на душе. Я смутно видел лица под собой, внизу, на площади. Люди, россияне, граждане, господа, митингующие, простестующие, оппозиционирующие, волнами покачивались до самого горизонта, единой, однородной  массой России.

— Давай, Санек! – советует мне негромко, стоящий рядом советник Димка Песков, — Задвинь им речугу, как ты можешь! Они ждут!

— Как договорились? – утоняю я.

— Да, Саша! – отвечает Песков сурово, — У тебя десять минут! Ты должен зажечь! Жги!

Я прокашлялся, пододвинул к себе микрофон, еще раз окинул безбрежное море российских голов: таких родных, улыбающихся, приветливых, счастливых, довольных, и ждущих от меня Правды, Правды и только Правды!

— Россияне!  — сказал я неожиданным высоким сопрано. Что за черт? Откуда – сопрано? Гулом и шквалом аплодисментов встретила широкая общественность мое слово. Я еще раз прокашлялся и сказал уже баритоном:

— Друзья! Соратники! Наступил главный День в истории нашей страны, когда мы должны забыть распри и раздоры, и объединиться перед внутренней угрозой, стремительно разрастающейся, словно метастазы страшного недуга. Мы больны! Мы больны болезнью, именуемой – Рабством! Мы, словно козлы отпущения, покорно идем на бойню.

Сбоку я вижу, как советник одобрительно показывает мне большой палец: знак восхищения. Кстати, в древнем Урарту, в знак одобрения показывали срамной уд. Чем больше уд – тем выше уровень одобрения.

— Нас, наших сыновей гонят на бойню! На войну, развязанную, не по нашей воле, на чужой земле. Сегодня нас гонят на войну, проливать кровь за чужие идеалы, за чужие деньги, нефть, золото. Сегодня наши Правители, Самодержцы, Слуги Народа, запретили продажу спиртного после 7 часов, запретили порно-сайты. Уже похмелиться утром – стало для нас проблемой!  Сами-то они похмеляются в любое время! Они до сих пор преследуют проституцию, нарушая наше святое право на еблю! А завтра они – запретят Онанизм! Да! Онанизм! Это самое великое завоевание мировой демократии! Уже внесен на рассмотрение в Государственную Думу закон о мерах по борьбе с онанизмом, о уголовной ответственности за рукоблудие! Это означает – конец Демократии!

Ревом одобрения были встречены последние, пророческие слова.

— Эдак они и минет отменят! Даешь минет! – раздавались отчаянные анонимные крики из толпы.

— Давай, главное, Сашка! Ты – обещал! Напрягись, Санек! Давай же! – теребил меня за рукав косоворотки Песков, покраснев от нетерпения.

Я собрал в воображаемый мозговой кулак, в желеобразный комок, всю свою Космическую Волю, данную мне Создателем, закрыл глаза и, с трудом преодолевая силы гравитации, медленно оторвался от пола, и воспарил над трибуной! Обезумевшая Единая Толпа России ревела от восторга и торжества. В сизый, от табачного дыма, эфир взметнулись руки, шутихи, петарды, шапки, лифчики, трусы, носки, портянки, косынки. Такого триумфа не видела Планета!

— Ты должен выступать с этим номером у нас! – кричали мне с земли братья Запашные, и грязной шваброй толкали меня в бок. – Иди в каюту! В каюту иди спать!

На этой торжественной ноте я проснулся. Надо мной склонилась женщина в фирменном халате.

— Иди в каюту спать! Мне мыть тут надо…

Я пытался ее обнять и потом попрать, но она раздраженно отбросила мои руки со своего афедрона. Оказывается, я задремал хмельной дремой вчера ночью на топчане, на палубе. Да так и провел тут ночь. Зябко! Хотя я был заботливо прикрыт пледом. А ведь пришли мы сюда с очаровательной танцовщицей, ночной феей из бара.

Я спал до полудня. А в полдень мы подошли к Родосу, небольшому, живописному греческому островку, в юго-восточной части Эгейского моря, длиной 78 километров, шириной – 38. Именно сюда была сослана Елена Прекрасная, та самая, из-за которой случился многолетний, кровопролитный Троянский вооруженный конфликт. Здесь апостол Павел когда-то проповедовал. А невдалеке, на острове Патмос, апостол Иоанн свои Откровения писал. По всем параметрам это место мне подходило.

Мысль покинуть корабль не пришла ко мне жданно и гаданно. Я как бы давно уже лелеял соскочить с корабля на чуждом берегу. Правда, не знал, на каком. Я думал об этом на Мальте и в Италии, и во Франции, в порту Вильфранш. Я Сунгоркина об этом предупредил. Но остров Родос – последняя остановка! Говорю помощнику капитана:

— Мой капитан! Сейчас я сойду на берег и больше не вернусь. Потеря для вас небольшая, ибо пользы от меня мало. Плывите дальше без меня!

Суровый капитан хмуро ответил:
— Осади, приятель. За такие штучки греческие пограничники могут наложить на меня большой штраф. Сейчас они придут на корабль, с ними и решай свои проблемы.

Греческие власти пришли через час. Три смуглых, ладных, модных, молодых человека. Разложили бумаги и стали морские дела перетирать с капитаном. Я им говорю, так, мол, и так, власти, мне срочно надо в Москву. Заседание в Малом Совнаркоме. Они посмотрели паспорт, а там шенгенская виза сегодня как раз заканчивается.

— У тебя, парень, есть 12 часов. Беги в аэропорт и лети в свою Москву. Только смотри – не опоздай! А то мы тебя посадим в тюрьму, чтобы знал!

Вышел на остров я, погулял немного по старинным улочкам. А в вечером, в 22.00 пришел на причал проводить свой теплоход. Чисто по-гречески. Все-таки, как это не грустно, но как-то я быстро привык к роскоши богачей. Сам не заметил, как вошло в привычку спать на чистых простынях, жрать омаров и спаржу, ежедневно принимать ванну, гостей, на грудь. Привык к обильному столу и к идеальному в структурном отношении стулу.

Сижу я на причале, песни пою. «Граждане, купите папиросы! Подходи солдаты и матросы» Подходите не жалейте, сироту меня согрейте, посмотрите – ноги мои босы», — пел жалобно я. Мои друзья, нагулявшиеся на острове, проходили мимо меня и бросали мне в, лежащую передо мной бейсболку, кто драхму, кто доллар, кто пачку сигарет, кто початую бутылку хорошего коньяка. Они уже знали, что я остаюсь на Родосе, без визы, без визы и без денег. (Я их предусмотрительно бездарно пропил в барах «Асседо», в процессе подготовки к конкурсу)

Сашка Евтушенко мобильный свой оставил чтобы не потерялся, и бутылку вина в придачу чтобы не плакал при расставании. Теплоход отдал швартовы (Кому отдал? Зачем?) Из динамиков зазвучала прощальным гимном знаменитая печальная музыка Энрике Мариконе из кинофильма «Професионал». И теплоход как-то слишком уж быстро отчалил и вскоре скрылся во мраке ночи, как в ускоренном кино. Лишь только долго мерцали вдали его огоньки. Скупые слезы застлали соленой пеленой мои очи. Я почувствовал себя брошенным ребенком. Мамы нет. Папы нет. Папа в Риме. Ночь на дворе. Долго и бессмысленно махал я рукой вслед теплоходу, а потом еще просто сидел на причале, оставшись наедине со своим неясным будущим на древней, чужой земле. Рядышком, на пирсе, простые греческие мужики рыбу ловят. Сейчас наловят, и домой пойдут есть и спать. Может быть, именно в этом и есть посконное земное счастье?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *