Роман с «Комсомолкой» (ч.2)

Безработный воронежский сочинитель, кутила, бретер, анархист и авантюрист Александр Мешков рассылает свои рассказы, повести и романы веером во все издания мира. Редкое издание не подвергалось агрессивным литературным атакам этого неутомимого борца за высокий эпический слог.

Краткое содержание первой части

Безработный воронежский сочинитель, кутила, бретер, анархист и авантюрист Александр Мешков рассылает свои рассказы, повести и романы веером во все издания мира. Редкое издание не подвергалось агрессивным литературным атакам этого неутомимого борца за высокий эпический слог. Так его фантастические рассказы нежданно появились на страницах газеты «Комсомольская правда», и, после их публикации, Мешков неожиданно получает предложение поработать в этой газете корреспондентом, и неожиданно соглашается. Через полгода скучных, невыразительных, будничных занятий журнализмом, описания пожаров, бытовых, кухонных склок, светских тусовок, презентаций, концертов звезд, он уезжает в Великобританию, чтобы пожить там нелегальным мигрантом, бомжом. После выхода в свет газетного, остросюжетного сериала о своих необычайных похождениях, на него нежданно свалилось сладкое бремя случайной, локальной Славы, деньги и почет. Как справится привыкший к перманентному голоду, остракизму, пьянству, разврату, презрению и нищете, Александр Мешков с этим нечаянным, хмельным, стихийным изобилием? [читать первую часть]

********

Впервые в моей жизни апрель растянулся на три месяца, и это не угнетало меня, впрочем, как даже, если бы он сократился до одних суток. Я пытался бессовестно обмануть время, и у меня получилось. Меня не мучила совесть. Ведь это был безобидный обман, розыгрыш. Время ничего не потеряло, а я приобрел Веру в Себя, в Бога и в торжество справедливости. Мои труды, бдения и похмельные радения были вознаграждены.

Мы сидели с обозревателем отдела информации Сашкой Ев. в популярном журналистском кафе на углу улицы Правды и легитимно бухали. Из колонок негромко доносилась музыка: увертюра к «Манфреду» Шумана, «Я — бамбук», Буйнова, «Виновата ли я?» Баскова. За соседним столиком сидели две пьяные толстушки, судя по лексике, поэтессы, пили водку, и громко так, беседовали о Боге:

— Тут Я блять, пересралась. Думаю, все! Пиздец! Стала молитвы читать. Блять! Трясусь вся!

— А чего трясешься?

— Обосралась! Чего! Читаю «Отче наш!» Потом «Богородице сердце радуюсь….» Раз десять прочитала! Охуеть! Представляешь? А малой сидит, блять, кашу всю разлил на одеяло. Блять! Я застирывать!!! Охуеть!

— А мне кот в тапок насрал! Я его этим тапком по ебальнику: На! На! Сука! Он, блять, под койку! Я его шваброй: На, сука! На!

После британской языковой изоляции, Я, словно музыкой, словно шумом моря и пением птах, наслаждался посконной, родной, любимой русской речью, по которой тосковал, ровно, как по березкам, как по водке с огурчиком, по кряжистой, рябой, русской  бабе с коромыслом, как по простому, русскому, человеческому общению. Словесная диарея охватила меня. Я не мог наговориться на родном языке. Я упивался им, и не только им одним!

— Да, Сашка, я сегодня нравлюсь сам себе! – похвалялся я беззастенчиво, — А еще недавно я презирал себя. Да! За лень, за бездарность, за халявность, за необоснованное уныние, за жалкие, жлобские претензии к Судьбе и Богу. Я не мог пожать себе с утра руку.

— Сейчас — пожимаешь? – уточнил Сашка Ев.

— Пожимаю. С чувством! Как другу, как брату, как отцу и сыну…

— Ты точно – руку пожимаешь?

— Будущее, Сашка, и настоящее определяется прошлым. И его можно просчитать, анализируя прошлое. Я просчитал свое будущее. Я его видел! Я его описал в своем романе «Жопа», который выдумал у себя на диване в провинции. Я видел, как мы сидим с тобой в кафе. Видел, как я разъезжаю по миру, живу в разных странах, как  человек мира…

— Как-то все слишком складно и кинематографично что ли… — неопределенно ответил Сашка Е.

Сашка Е. не видит ничего странного и необычного в том, что меня пригласили работать в «Комсомолку». Поскольку сам работает в ней уже лет пятнадцать.

— Сейчас время такое: газете нужен стеб, развлекаловка, приключения, похождения. – пояснял Сашка Ев., — Нужен штатный шут, который будет смешить народ. Ты более всего подходишь на эту роль. Такой забавный, провинциальный старикашка.

— Эх! Знал бы ты, Сашка! У меня, блять, по весне, такое обострение чувства Прекрасного, такое обострение эстетических рецептеров, что я просто хуею! Так хочется чистой любви, робких признаний в Любви, блеска влюбленных девичьих глаз, шепота порывистого дыхания, первых нежных прикосновений карминных губ к напряженному, восставшему лингаму. Любовь, сгорая, превращается в пепел одиночества, который дает жизнь новой любви, как и фекалии, превращаясь в почву, дают жизнь орхидее и хризантеме. Ведь жизнь, Сашка, это прекрасный континуум, а не набор дискретных категорий! Для меня Любовь это такая же естественная потребность организма, как потребление пищи и воды и дефекация.

— Любовь и дефекация? – крепко задумался Сашка Ев. — Странное, однако, сочетание…. А не является ли любовь нежданной, внезапной дефекацией чувств?

Я давно заметил, что мне просто необходимо присутствие ночью темной объекта женского рода с набором первичных половых признаков. Это обуславливается моими гормональными, физиологическими потребностями и психологическим, и даже где-то, патологическим, стремлением быть объектом ответного адекватного желания. Я, сторонник абсолютизации биологического начало чувства Любви. Фрустрация потребности в Любви всегда приводит мой организм к ухудшению соматического и психологического состояния. Я становлюсь нервным и унылым, что противоречит моей солнечной, жизнелюбивой природе.

— Ты похож на врача-расстригу, выгнанного из профессии за пьянство и увлечения психотропными веществами….

— Я становлюсь несносным нытиком, невротиком и психом. И тогда Я начинаю бухать от тоски, созидать лирику, рассказы, поэзы, музыку.

— Так это же прекрасно!

— Но, Судьба время от времени, посылает мне Любовь, страстную, безграничную, абсурдную, непостижимую, необъяснимую, порой – безответную и жестокую. И тогда я с радостью прекращаю писать и начинаю тупо Любить! О! Глянь-ка, какие девочки! — встрепенулся я, словно сеттер, учуявший дичь или колбасу, — Пригласи их за наш столик! Ну, пожалуйста! Ну, ради «Комсомольской правды»…..

В помещение вошли две дамы, по едва уловимым антропологическим данным – мать и дочь. Я почему-то не способен на первый шаг к половому сближению. Этот первый шаг у меня всегда сразу срывается на второй, как в мазурке.

Сашка Е. без всяких колебаний, словно под гипнозом женских чар,  поднялся, подскочил к дамам,  и, куртуазно поклонившись, что-то сказал, кивая на меня. Дамы, без всяких колебаний, направились ко мне. Я, без всяких колебаний: привстал и представился. Катя и Даша (та, что моложе), были общительны и веселы. Даша была юна, прыщава, безгруда, а тетушка Катя – кустодиевский типаж, полногрудая кормилица, купчиха, менеджер по продажам. Родственницами кровными они не являлись, а работали в женском зарубежном журнале, редакция которого была от нас через дорогу.

— Что ты им сказал? – спросил я Сашку Ев. когда дамы дружно отправились припудрить носы.

— Я сказал, что ты только что вернулся из Лондона, и у тебя год не было половых сношений.

— Молодец, — одобрил я невероятную изобретательность своего друга.

Мы с Сашкой Ев. изрядно их банкетировали, и оттого, так хорошо общались, что расставаться совсем не хотелось и я, без всяких колебаний, пригласил девчат поехать ко мне и продолжить общение на более высоком уровне. Девчата, безо всяких колебаний согласились. И недоверчивый Сашка Ев, тоже без всяких колебаний согласился. Мы взяли тачку и помчались ко мне, в Домодедово.

В Домодедово я снимал квартиру в Борисовском проезде, рядом с Борисовскими прудами. Эту квартиру мне сдавала за сущие гроши моя бывшая девушка Лена. Любовь нас накрыла  в самый неподходящий момент, когда у меня в первом браке только что родился сын. Но любви не прикажешь. Я не мог в то время найти силы, чтобы порушить первичную ячейку общества. Нерешительный был. Такая, в общем, мексиканская драма была. Мотался в Москву и обратно, от нелюбимой, к любимой: нравственные мучения, искания, терзания, дерзания, страдания, таскания, ласкания. В конце концов, все кончилось благополучно: все остались живы. Наши пути разошлись. Лена вышла замуж, родила и развелась. Прошло лет пятнадцать, и мы вновь встретились, но, к этому времени, я превратился в очередного арендатора ее квартиры. Хотя это не исключало и чисто механических моментов ностальгической близости, когда она, в конце месяца, приезжала за мздой.

Приехав на место, мы с Сашкой Ев. набрали в круглосуточном магазине всяческих изысканных яств: салат оливье, нарезка копченой колбасы, сырок плавленый, шпроты, вина, водки и шоколадку, утеху девичьей добродетели. Мы не стали, словно матросы в таверне, драться на ножах из-за крошки Мэри, а цивилизованно решили вопрос распределения любви.

— Ты какую берешь? – спросил деликатно Сашка, когда мы пополам расплачивались за романтическую продуктовую корзину.

— Я – молоденькую, — ответил я, нисколько не колеблясь, и пояснил причину выбора, — я ее уже за руку в машине держал, гладил перси и целовал.

— Перси? Ты ничего не путаешь? Там же нет персей!

— Это детали….

— Что ж, аргумент веский, — согласился с легкой печалью мой друг, — но я бы тоже хотел молоденькую.

— Да я понимаю, – положив другу руку на плечо, ответил я, покусывая губу, — Только тут видишь, какая штука…

— Давай монетку бросим?

— Давай, без монетки. По-братски! Мне кажется, что у меня с ней – серьезно.

— Это совсем другой разговор! Поздравляю, брат!

rk-002-001Конечно, мои апартаменты не потрясли роскошью моих гостей. Ободранные обои, облупленная краска полов, журчащий унитаз с рыжими, ржавыми подтеками, потертая кушетка, диван-кровать, стоящий на стопках книг «Бхагават Гита» (до меня здесь жила община кришнаитов) Но для влюбленного сердца обстановка не имеет никакого значения. Я, как радушный хозяин, быстро накрыл стол, разлил вино по стаканам, включил No more Tears  Оззи Осборна, и мы начали весело неистово веселиться. Я пел песни, читал стихи, пословицы и поговорки, танцевал джигу и жок, гарцевал, дам целовал, миловал. Но в час ночи стали стучать в стенку досужие, неуемные, завистливые соседи, и мы решили унять свои вокально-танцевальные порывы и разошлись по койкам. Ласкам, объятиям, соитиям не было конца. (Так получилось в эту ночь без конца!).

Утром я почувствовал, что влюблен в свою прыщавую Дашеньку. Настоящие мужчины знают, что зачастую так бывает: что утром ты глядеть без рвотных позывов не можешь на ту, которую еще вчера страстно обнимал, покрывал, топтал, миловал, обдавая ее ураганом вино-пиво-блево-водочных паров. А тут совсем другая история: я с утра накатил на старые дрожжи, и не мог оторваться от своей казуальной подружки. Она была красива уже одной своей задорной молодостью: черноглаза, глазаста, задаста, бедраста, неуклюжа и безгруда. Но любовь – очаровательно слепа! На работе, я целый день думал только о ней. Да и Дашка звонила мне через каждый час:

— Ты думаешь обо мне? И я о тебе. А что ты думаешь?

И что интересно: меня совсем не раздражали эти звонки. И сказал я своему коллеге Юрке Снегиреву (мы делили с ним один кабинет на двоих):

— Коллега, Юрий! Ты не мог бы погулять полчаса? Мне надо с важным информатором поговорить с глазу на глаз. Интервью взять…

— А-а-а-а! – хитро рассмеялся Юрка и погрозил мне пальцем, — Телку приведешь ибать! Не пойду я никуда. Не допущу в кабинете разнузданного разврата…

— Ну, очень надо! – взмолился я.

— Ладно, — вздохнув, как бы нехотя, сказал он, хотя уже час рассматривал женские перси и лядвеи в Интернете, — Давай тогда что ли, мне на пиво, и я сделаю вынужденный перерыв. Только ровно полчаса! Че ты мне дал, жлоб? На две кружки давай! Нефильтрованного! Нет! На три давай! Время пошло!

Я выписал Дашке пропуск и через десять минут мы, словно отрок и отроковица после года монастырского воздержания, уже упивались небесной, божественной природой радости соития на столе у Юрки, сбросив в пылу на пол все его бумаги, в то время, как он, попивая дармовое пивко, умилялся своему предпринимательскому дару.

А вечером, после работы, мы с Дашкой умчались в мой убогий сераль. И снова и снова сливались в единую, шевелящуюся, копошащуюся, кряхтящую, пыхтящую субстанцию, вцепившись друг в друга, словно сорвавшиеся с цепи Ромео и Джульетта, словно, хлебнувшие конского возбудителя Петрарка и Лаура, словно Отелло и Дездемона после долгой разлуки, словно обкурившиеся марихуаны Филимон и Бавкида, словно Адам и Ева сразу после осознания либидо.

Тогда я и предположить не мог, сколько чувственной радости, страданий и муки принесет мне эта страсть. Но это же прекрасно! Это же не физические муки, а, всего лишь, душевные продукты отходов жизнедеятельности Любви.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *