Правда сказочной любви

Пришла беда, открывай ворота. Бабушка влюбилась. Влюбилась безответно, бесповоротно, беззаветно, безотчетно. Она уже неделю не могла не спать, ни пить, ни есть. Старушка ввечор задумчиво смотрела на полымя, полыхающих в печи березовых поленьев, на отблески огня в зеленоватом стекле початой бутылки домашнего елового виски, и думала свою тяжелую, словно металл иридий, думу.
— Ну почему? Пошто мне такое наказание? – думала старушка, подперев буйну, кудлату, седовласу голову жилистыми, натруженными руками, — Зачем мне Любовь в моем почтенном возрасте? Зачем моча мне в голову, Бес в ребро! Жила ведь спокойно! И как жила! Эх! Говорите: любви все возрасты покорны? Мерзость! Мерзость! Абсурд! Покорны-то покорны! Но если объект любви юн и прекрасен, как Адонис, а ты стара и невзрачна, как немецкий канцлер – то это не любовь вовсе, а страдание и адская мука! Это же пахнет педофилией! Да, в таком случае, уж лучше некрофилия! О! Да, ежели бы мне влюбиться лет пятьдесят назад! Я была бы только счастлива! Но он тогда еще не родился…. Милый, милый, милый….

Она с умилением, опасаясь не сдержаться и броситься в греховный, манящий омут плотских утех, взглянула на предмет своей похоти, на прекрасного, бледного, блудного, ледащего юношу, безмятежно спящего на лавке, под образами, разметавшего члены свои по хате. Бабушка взглянула на свое отражение в стекле початой бутылки домашнего, елового виски и содрогнулась. На нее смотрело искаженное окружностью стекла, кривое, худое, изнуренное воздержанием, яростью и ненавистью к безжалостному Времени лицо, с крючковатым, пористым носом.

— О! Время! Как ты жестоко! – воскликнула она в сердцах, и в испуге зажала себе рот сморщенными ладошками.

— Эх! Кажется, недавно, и я была девою юной! И на меня заглядывались окрестные парубки и недоросли. Меня алкали прекрасные фавны, сатиры и ненюфары! А я кобенилась, дурррра!

Бабушка не сдержалась и, стиснув зубы от страсти и возбуждения, нежно провела дрожащей рукой по лицу спящего юноши.

— А? Што? Хто? – встрепенулся со сна юноша, отрыгнув на бабку похмельным выхлопом. Увидев перед собой безобразное, носастое лицо старухи, искаженное гримасой любви и нежности, он сделал несколько судорожных глотков, сдерживая рвоту, и произнес:

— А-а-а… Это ты…. Ну ты даешь…. Уделала меня вконец вчера…. Ненасытная, чертовка. Я ишшо посплю, — пробормотав бессвязную тираду, юноша снова прикрыл глаза и провалился в бездонное ущелье сна. Бабушка, еще несколько минут смотрела на прекрасные черты, на мягкие, кудрявые русые волосы, на карминные губы, на такой любимый, картошкообразный, конопатый нос… Бабушка понимала: он был рядом, но, в то же время, был так далек от нее, и совсем не принадлежал ей. И никогда им не быть вместе в том великом, космическом, волшебном, земном понимании.

— Ах! Да пропади ты пропадом, бездушный, бессердечный, холоднеый трепанг! — в отчаянии заламывая руки, словно гитана, думала бедная бабушка. Внезапно, осененная, озаренная светом дерзкой мысли, она сильными, цепкими, словно клешни гигантского краба, ручищами, сграбастав прекрасного юношу в охапку, бесцеремонно и слишком грубо для влюбленной, в отчаянии швырнула его на лопату. Юноша упал на лопату с грохотом, стоном и звоном.

— Что за дьявольщина? Что вы себе позволяете? – возмущенно вскричал, встрепенувшись, он, неловко пытаясь подняться.

— Так не доставайся же ты никому! – срывающимся, мощным, хриплым голосом, исполненным театрального драматизма, рявкнула бабка, и с силой запихнула лопату вглубь раскаленной печки, где бушевал и метался, запертый в тесном пространстве, яростный огнь. Тяжело дыша, Она несколько бесконечных минут наблюдала, как извивалось в конвульсиях охваченное ярким пламенем тело, все еще близкого и родного возлюбленного, словно прощальный реквием, слушала затихающий ювенальный визг, не вытирая сбегающих по впалым щекам слез.

— А? Что — жестоко? – громко спросила она дрожащим голосом невидимого собеседника, — А не жестоко не любить, но презирать меня? Пренебрегать моей любовью, моими чувствами?… А? Не жестоко? Пусть теперь знает, как брезговать мною, заносчивый, черствый, чванливый юнец…

Через час, помешав огонь кочергой, закрыла заслонку, бабушка вышла во двор. Избушка, застенчиво потоптавшись на месте, робко кудахтнула, и тут же, торопливо, смущенно заткнулась, опасаясь бабкиного гнева.

— Да ладно, х….й с ним, с Ванькой! Об ентой нашей великой любви еще легенды будут складывать! – не очень убедительно успокаивала себя бабка. Подойдя к гафниевой ступе, вызывающе и нелепо возвышающейся посреди двора, она вытащила из сопла турбины промасленную тряпку, проверила по приборам объем топливных элементов, компрессор, привычно села в кабину и, пристегнулась.

— До Сатурна топлива хватит, — с каким-то неземным облегчением, подумала беспечно бабка, выжимая сцепление, — А там дозаправлюсь…. «Заправлены в планшеты, космические карты…» — бессовестно привирая и фальшивя, гундосо пела она, продираясь в ступе сквозь тернии по встречке, уворачиваясь от метеоритов и астероидов, едва сдерживая непрошенные, старческие слезы печали, одиночества и отчаяния.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *